— Утро доброе, — тепло произнесла Ковальчик.
— Да какое же оно доброе… — Зелинская опустила глаза.
— Встала, жива, здорова, родные рядом, а конец света ещё не близко — разве не доброе? — просто удивилась Ганна. — Ну да ладно. Как спалось? Вижу, сама не своя.
— Муж прислал письмо… — Беата тяжело вздохнула. — Его призвали.
— Вот беда… — Ганна растерянно посмотрела на неё. — Вот горе-то… Что, война будет?
— Не знаю. — Зелинская устало опустилась на стул. — Я как прочла, сразу к пану Ловичу побежала, сама не пойму, почему. Плакалась ему, просила помочь. Наверное, я очень глупо выглядела.
— Да нет, что ты. Ксёндз у нас очень добрый, он всех всегда наставит, всех утешит. Он и не думал о тебе ничего дурного. Пан Лович такой, он всё для людей делает, о себе не помнит! — Ковальчик широко перекрестилась. — Уж не знаю, каких ты ксёндзов у себя в столицах видала, но нашего хоть Папой Римским делай — за всем уследит и всё устроит.
— Да он в жизни на это не согласится, — задумчиво ответила Беата.
— Это верно, пан Лович любит Голосковичи и никуда не хочет отсюда переезжать, — кивнула Ганна. — Такой уж он, наш святой отец. Дай Бог ему здоровья!
— Аминь, — машинально сказала Беата, вновь вспомнив о Юзефе. — Я пойду, детей разбужу, — она развернулась, но Ковальчик её остановила.
— Ты глаза-то не прячь. Знаю, что тяжело тебе, больно. Мне Юзеф не чужой, тоже беспокойно за него. Ты сходи, помолись, Мадонну попроси, Христа, чтобы муж-то вернулся, — посоветовала она. — Не мучай себя, и так бледная, что больная. Худо будет, Бетка, а у тебя вон, дочка. Не хватало, чтобы она ещё узнала. Крепись, что ж делать.
— Я постараюсь, — пообещала Зелинская. — В конце концов, я шляхтянка, я с детства этому научена. Не плакать, не показывать чувств, не жить.
— Поганое у тебя было детство, — покачала головой Ганна. — Где ж это видано, чтобы девке не плакать? Нет, я сама сейчас тебе велела держаться, но ты же уже поплакала, полегчало-то на душе. А так… Тьфу! — Она повернулась к дровяной плите. — Ей-Богу, что за жизнь.
— Другой я не знала, а та меня устраивала, — тактично отозвалась Беата.
Она заглянула сначала к Яцеку и его малышу-брату, ласково разбудила каждого, с четверть часа слушала про то, какие кому пришли сны, затем вернулась к дочери. Агнешка уже не спала, а читала взятую с пару дней назад у пана Ловичу книжку. Зелинская тепло улыбнулась, стоя на пороге комнаты, Агнешка её заметила и помахала рукой.
— Доброе утро, мамуся. — Она потянулась, отложила «Польские сказки». — Ты грустная сегодня.
— Ну что ты, маленькая моя. — Беата присела на кровать и обняла дочь. — Всё хорошо, я просто слишком рано встала.
— Зачем так вставать? — искренне удивилась Агнешка. — Лето же, в школу не надо. Ой, не люблю рано подниматься!
— Взрослым так нужно, — даже не думая, соврала Зелинская, погладив её по голове. — А вот пан Лович встаёт до рассвета, представляешь, как ему тяжело?
— Да уж, это и впрямь непросто. Зачем ему? Он же ксёндз, разве Бог не разрешит ему поспать? — честно спросила Агнешка, расплетая косы.
— Бог любит тех, кто с самого утра на ногах и усердно работает, — вспомнила Беата присказку старой няни.
— Мне кажется, Бог любит всех, — задумчиво ответила Агнешка, морща нос. — Иначе какой он Бог? Ему надо всех любить по этому… по долгу службы, вот! — повторила она часто слышанные слова отца, и Зелинская дёрнулась, снова вспоминая Юзефа. Улёгшееся беспокойство вернулось и опять набирало силу.
— Да, милая, — быстро сказала она, поднимаясь. — Давай-ка вставай и иди умываться и одеваться, будем завтракать.
— Хорошо. Но мы с Яцеком и Томеком потом пойдём гулять, — предупредила Агнешка, скидывая одеяло.
— Договорились. Но смотри, осторожно, платье не порви и не испачкай, — велела Беата.
— Я осторожненько, — пообещала Агнешка и радостно убежала.
— Справилась? — Ганна стояла в проходе, скрестив руки на груди и опершись на стену.
— Понемногу, — честно ответила Зелинская. — Я стараюсь, но… Всё как нарочно мысли к Юзефу возвращает.