Когда же брат короля вызвал Гоната, усадил напротив и стал перечислять вины, он решил, что пришел его смертный час. Почувствовал себя куском мяса, который хочет не торопясь, со знанием дела раздирать гриф. Грозное лицо жнеца, с крупным носом, глубокими морщинами, немигающими темными глазами и гривой таких же волос, рассыпавшейся по плечам, будет его преследовать вечно. Поскорей бы добраться домой, поскорей увидеть Лиму и немного успокоиться.
Гонат шестым чувством понял, что Торговый Порт они миновали и попросил Бока:
— Надо бы нам держаться ближе к морю — мне потребуется сосчитать молы.
Отседова начинался Рыбный район, простирающийся до самой городской стены на севере и граничащий с Глухими Кварталами, если податься к западу. Гонат родился и вырос в нем. Часть города, прилегающая к Улитке, располагалась ниже остальных районов, поэтому, чтобы ее не затапливало во время штормов, здесь соорудили большие откосные молы. В детстве Гонат часто рыбачил с камней, дразня стражу гавани. Очень удобно выйти спозаранку с удочками и принести хотя бы пару рыбешек на завтрак. Жаль проскочили счастливые годы, и улова в заливе уже не сыскать.
В темноте молы отличались от накатывающих на берег волн неподвижными холмиками глыб да ребрами плит, приволоченных с карьеров. Гонат не помнил, когда он бродил по Колыбели ночью, может и не случалось такого греха, однако ноги вели его безошибочно. Он прошагал где-то треть мили, и не дойдя до Рыбного Порта, где швартовалась его хранимая богом лодка, вновь повернул в город.
— Улица Восьмого Мола, — сообщил он жнецу.
Почти дома… Идти приходилось осторожнее. Знакомая улица тянулась вглубь района узкой петляющей змеей, ее сливные желоба всегда переполнялись грязью, золой и мусором, местами забиты нечистотами; часто путники натыкались на ямы и колдобины от вывернутых булыжников, некогда составлявших мостовую. Бесчисленные хибары стояли тут вкривь и вкось, углы их глиняных стен впивались в улицу, будто те же молы, покоряющие море. На таких улицах, во тьме, можно легко споткнуться и разбить себе голову.
Бок тихо, беззлобно ругался, пеняя попутчику за его вонючий район и выпавшую жнецу ночную прогулку. По дороге жнец все молчал, Гонат молчал тоже, опасаясь по дурости сболтнуть лишнего; удивительно, но брань жнеца Гонат воспринимал чуть ли не с облегчением. Наконец он определил родной переулок Флотского Рыбака, переименованного каким-то давним шутником в Плотский, повернул в него, обошел еще три-четыре дома, чуть не убившись о большой каменный жернов, принадлежащий всему переулку и вышел прямо к собственной двери.
Жнец не дал ему постучать, требовательно потянул за рукав.
— Мне еще назад по вашим помойкам пробираться! — пожаловался он. — Не знаю, что у тебя за дела с его правосудием, но думаю, хороший человек, вроде меня, тебе бы пригодился.
Гонат на миг замер, потом догадался в чем тут дело — сунул ладонь в мешок с медяками. Он нащупал несколько мелких монет, постаравшись, чтобы их поместилось в пятерне меньше десятка.
— Возьми, да вознаградит тебя еще Странствующий бог за благое дело!
— Бывай, — коротко промычал Бок. Видно он нашел подношение приемлемым. Жнец развернулся и стал пробираться назад сквозь мглу.
Гонат негромко постучал в дверь. Быстро послышался шорох — как и все люди в трущобах жена спала чутко.
— Лима, это я! — подсказал Гонат, не желая ее тревожить.
Когда он вошел, запер дверь на засовы, жена обняла его, прильнув к широкой груди.
— Я думала, ты уже не вернешься! — прошептала она. — Они приходили сюда, что-то искали, нашли твой тайник, весь дом перевернули!
Гонат наощупь двинулся внутрь, присел на каменное ложе, засланное тонким матрасом из соломы и шерсти.
— Все хорошо, Лима! Странник меня защитил. Только холодно дома, разожги лучше печь, — попросил он.
Дом у рыбака стоял получше многих, частью из камня, аж из двух комнатенок, но освещать его было нечем — дорогое масло закончилось еще до рыбалки Гоната. Зато черного камня припасено в достатке, он продавался дешево на Ямочном рынке, правда, и таскать его приходилось оттуда — с пыльных карьеров, расположенных на юге, сразу за городской стеной.
— Трута для розжига мало, — возразила Лима, усаживаясь рядом. — И купить его не на что!
Гонат положил драгоценный мешок ей на колени.
— Вот! Королевская награда! — обрадовал он жену.
Лима ахнула.
— От самого короля?! Быть не может! Да сколько ж тута?!
Он подумал и не стал говорить про Жнеца Правосудия, ибо частенько им пугали детей. Просто ответил:
— Я и хочу пересчитать. Но боюсь сбиться в темноте.
Гонат считать умел, по крайней мере до пятиста — он научился числам с юности: известная заумь понадобилась ему для учета мелкой рыбешки.
— Хватит на пару месяцев, — успокоил он.
Она захлопотала: нашла огниво, подбросила в печь мелкого камня, высекла искры.
— Будешь есть рыбную похлебку? — спросила Лима. — Правда, она немного подкисла.
— Да. — Гонат вдруг осознал, как сильно он изнемог и как голоден.
— Тогда добавлю в нее вяленой тыквы.
Тыкву приносил Тургуд. Он покупал ее на Круглом рынке и хотел запечь с рыбой. Казалось, это случилось давным-давно...
Пока варево грелось, Гонат высыпал монеты на старый расшатанный топчан, стоящий у ложа. Со второй попытки, в слабом зареве камина, он пересчитал их. Ему попались три десятигрошевые монеты покрупнее, еще несколько штук пятигрошевых, а остальные самые малые медяки — на таком медяке и при свете Ока рисунок не различить.
— Почти триста, — сказал он.
— Хорошо! Может получиться купить тебе обувь, и мне что-нибудь купить.
Гонат отсчитал Лиме сотню, остальные монеты сгреб в мешок и спрятал под камнем в тайнике, лишь после принялся за еду, взахлеб черпая из чашки. Несмотря на отсутствие рыбы и даже рыбьих голов, предусмотрительно съеденных Лимой, похлебка оказалось неимоверно вкусной. В ней плавал ячмень, попадались морковь и лук, а к зубам липла тыква.
— Мне жаль твоего племянника, — проронила Лима. — Он был хорошим человеком!
Жена всегда ругала Тургуда, запрещала ему ходить к ним, и даже к сыновьям — его двоюродным братьям. Теперь уже не важно...
Гонат погладил ее по голове. Тридцать лет они прожили вместе.
— Услада Страннику! Услада Тургуду! Пусть странствует он вечно в веселье и радости по всему Вселенскому Древу!
—...по всему Вселенскому Древу! — подхватила Лима короткую отходную молитву.
После еды Гонат разомлел, и они сразу улеглись спать. Прошло полночи — негоже пребывать среди слуг Госпожи.
Лима не удержалась, спросила в кровати:
— Так что же ты сделал для короля? — с большим любопытством проворковала она.
Он доселе ничего не скрывал от Лимы. Но сейчас... Впутывать ее в это страшное дело? Нет... Может Улу сейчас пытают в застенках, и если он проговориться, то за Гонатом придут, и карьерами он за присвоение золота не отделается. Даже о Странствии он пока не посмеет сказать. Великая честь уходить в океан вместе с королем Кайромоном! Исполнение завета, великого долга перед богом! И нежданное горе для близких… Зачем ему будоражить Лиму раньше времени? Она ведь останется на берегу. В плавание брали женщин — все равны пред Странником, но брали лишь состоящих в законном браке и лишь тех, кто еще способен к деторождению. Скоро они с женой расстанутся навсегда.
Гонат подложил локоть под голову, другой рукой подтянул одеяло. Угли в камине раскалились во всю силу, потрескивая в тишине дома, и над ними алым столбиком высился огонек.
— Не могу сказать. Приказ короля, — повинился полусонный рыбак. — Расскажу поближе к весне.
«Перед уходом в Бирюзовый храм, не раньше», — твердо решил он про себя. «Когда обеспечу Лиму, сыновей и внучек».
Мысли плавали туго — уж очень хотелось спать. Но последняя мысль воткнула занозу предательства: «Что если Бок, зная о награде, подошлет к нему воров?»
Он так вымотался, и ему показалось, что пронесся лишь миг. Очнулся Гонат от настойчивого постукивания. Черные камни истощились, под тонким одеялом он озяб, а через окна, больше похожие на бойницы замка, в комнату робко проникал свет. «Быстро же пришли грабители!» — сообразил Гонат. Он встряхнул остатки сна, подобрался, взял куртку, пошарил и вынул нож. Госпожа отошла, но мало ли злых дел творится на рассвете? Мало ли слуг Двуглава, выползающих из ада? Лима тоже проснулась и настороженно взяла его за плечо.