Совершенно естественно будет желание узнать, весь ли этот караван идет на вену. Сразу и без обиняков скажем — нет, не весь. Значительная часть тех, кто идет сейчас в его составе, дойдет всего лишь до города порта-де-мар-де-вила-де-росас, что на французской границе. Там они распрощаются с эрцгерцогской четой, проводят ее, по всей видимости, на сходни корабля и с тревогой понаблюдают за теми последствиями, которые может возыметь погрузка четырех грузных сулеймановых тонн на борт, и слава богу, если выдержит настил такой вес, а если нет — вернутся в вальядолид с занимательной историей кораблекрушения. Склонные к мрачным пророчествам предрекают беды, которые способен причинить и судну, и процессу судовождения слон, испуганный качкой, неспособный сохранить устойчивость и равновесие. И помыслить-то боязно, говорят они с душевной болью своим самым близким, льстя себе возможностью сказать: А ведь я говорил. Забыли, забыли эти маловеры, что слон прибыл издалека, из индий, что бесстрашно встречал индийские же и атлантические шторма и вот оказался здесь, неколебимо преисполненный такой уверенности в себе, словно ничем другим, кроме плаваний по морям и океанам, никогда и не занимался. Но это все потом, а пока речь о движении по сухопутью. А долго ли идти. Взглянешь на карту и уж заранее утомишься. А меж тем кажется, что все здесь рядом, рукой подать. Объяснение, что вполне очевидно, кроется в масштабной линейке. Нетрудно принять на веру, что сантиметр на карте равен двадцати километрам на местности, но как-то все не усвоим мы себе привычку думать о том, что и сами претерпеваем подобное же пространственное сокращение, а потому мы, и так, ничтожнейшая малость в этом мире, делаемся, будучи нанесены на карту, еще того — и уж просто бесконечно — меньше. Любопытно, к примеру, было бы узнать, какое место займет на шкале наша, человеческая, стопа. Либо слоновья ступня. Или весь поезд, он же кортеж, эрцгерцога максимилиана австрийского.
И не прошло еще и двух суток пути, а караван уже утерял большую часть своего великолепия. Упорный и беспрестанный дождь, ливший в утро отправления, возымел самые пагубные последствия на убранство карет и колясок, равно как и на экипировку тех, кто по долгу службы обязан был более или менее продолжительное время стойко сносить тяготы непогоды. А теперь караван движется по местности, где дождя, кажется, не бывало от сотворения мира. Пыль вздымается уже после проезда кирасир, которым тоже от дождя досталось, ибо доспехи — не герметичный футляр, части их не всегда идеально пригнаны друг к другу, а ременные соединения оставляют отверстия, куда почти беспрепятственно может проникнуть острие меча или копья, и, короче говоря, от всего блеска, горделиво явленного у ворот кастело-родриго, в практической жизни проку мало. За кавалерией следует длиннейшая вереница повозок, возков, телег, пароконных фургонов, иначе именуемых галерами, подвод всех видов и мастей, верховых слуг — и все это тоже пылит несусветно и безбожно, и по причине безветрия пыль висит в воздухе до самого вечера. На этот раз правило, из коего следует, что караван движется со скоростью самого тихоходного из своих участников, не действует. Два воза, запряженные волами и груженные слонячьим фуражом, переведены в самый хвост колонны, из чего вытекает, что время от времени весь поезд приходится останавливать, чтобы волы воссоединились с главными силами. Всех, начиная с самого эрцгерцога, который уже с трудом скрывает свое недовольство, просто бесит сулейманова сиеста, этот обязательный послеобеденный отдых, никому, кроме слона, не нужный, однако используемый всеми, притом что эти все продолжают ворчать и твердить весьма настойчиво, что: Этак мы вовек не доберемся. Когда в первый раз караван остановился и разнеслась весть, что причина остановки — потребность слона в отдыхе, эрцгерцог призвал к себе фрица и осведомился, кто ж тут на самом деле главный, хотя на самом деле вопрос звучал не вполне так, ибо эрцгерцог австрийский не унизится до того, чтобы допустить, будто кто-то может быть главнее его, где бы ни происходило дело, но мы уж оставим это выражение таким, как выразилось оно в истинно и безусловно народном духе, а единственным уместным в этой ситуации ответом со стороны пристыженного фрица было бы пасть ниц. Однако у нас ведь была возможность убедиться на протяжении всех этих дней, что субхро вообще — человек не робкого десятка, а теперь-то уж, под новым его аватаром, и вовсе едва ли удастся представить, как он, объятый робостью, поджавши, так сказать, хвост, говорит: Слушаю и повинуюсь, о господин мой. И ответ его был поистине образцовым: Ежели эрцгерцог австрийский никому не делегировал своих полномочий, то самодержавная власть принадлежит ему по праву и традиции и признается всеми подданными его, прежними и новообретенными, к коим, к примеру, отношусь и я. Ты выражаешься как человек ученый. Нет, я всего лишь убогий погонщик слонов, книг в своей жизни прочитавший не много. Так объясни мне, что там происходит с сулейманом, отчего ему непременно нужно отдыхать посреди дня. Так принято в индиях, господин мой. Но мы-то — в испании. Если бы ваше высочество разбиралось в слонах так, как, надеюсь, я разбираюсь, то знали бы, что где бы ни находился индийский слон — об африканских судить не берусь, они за пределами моего разумения,— он находится в индии, а та, что бы там ни происходило, пребывает в неприкосновенности внутри его. Все это, конечно, очень хорошо, но впереди еще долгий путь, а из-за слона этого мы теряем по три-четыре часа ежедневно, и отныне слон сулейман будет отдыхать не более часа, довольно с него. Горько мне, ничтожному, что не могу согласиться с вашим высочеством, но умоляю поверить мне и опыту моему — не довольно. А вот посмотрим. Приказ был отдан, однако на другой же день и отменен. Будемте логичны, говорил фриц, подобно тому, как я не могу представить себе, чтобы кто-нибудь вздумал сократить на треть то количество корма и воды, которое нужно слону, чтобы жить, так не могу и безропотно и покорно принять идею урезать время, потребное ему для отдыха, более чем законного, добавлю, поскольку без него он не сумеет свершать те поистине титанические усилия, что свершает ежедневно, и да, разумеется, в индийских джунглях слон проходит от рассвета до ночи много километров, но ведь там его родные края, а не эта безжизненная пустошь, где и кошка не отыщет себе тени. Не забудем, что в ту пору, когда погонщик фриц звался еще субхро, он ни словом не возразил против того, чтобы дневной отдых соломона был сокращен с четырех часов до двух, но ведь другие тогда были времена, с командиром португальских кавалеристов можно было разговаривать по душам, по-дружески, не то что с этим изрекающим непререкаемые суждения эрцгерцогом, а какие за тем, скажите на милость, достоинства, кроме того, что он зять императора карла пятого. Фриц, надо заметить, был не прав, ибо, по крайней мере, должен был бы с благодарностью признать, что никто еще не заботился о слоне так, как делал это эрцгерцог, внезапно получивший столь нелицеприятные оценки. Вот хоть, к примеру, попону взять. Даже в индиях слонов, принадлежащих раджам, так не балуют. Ну, как бы то ни было, эрцгерцог был недоволен, ибо в воздухе отчетливо запахло бунтом. И просто святым делом было бы покарать фрица за его диалектические дерзости, но знал максимилиан, что в вене другого погонщика не сыщет. А если бы чудом каким-то и отыскалась эта редчайшая птица, то сколько времени необходимо ушло бы на притирку меж ней, им то есть, и слоном, и в течение этого времени пришлось бы небезосновательно опасаться сквернейшего поведения со стороны столь корпулентного зверя, упования на разум коего в глазах любого представителя рода человеческого, включая и нашего эрцгерцога, подобны пари, где шансы на выигрыш, строго-то говоря, нулевые. Впрочем, на самом деле слон — существо иной породы. До такой степени иной, что не имеет ничего общего с этим миром и руководствуется законами, не значащимися ни в каком сколько-нибудь известном моральном уложении, вплоть до того, что ему совершенно безразлично, идти ли перед каретой эрцгерцога или вслед за ней. П