правда, поскольку, как будет явствовать из нижеследующего, в пути следования по зимним дорогам северной италии и австрии всегда будет возможность заполнить его столько раз, сколько нужно. А вот сейчас пришел черед самого слона сулеймана. И шумное скопление генуэзского простонародья трепещет в ожидании и нетерпении. И если спросить всех этих женщин, но также и мужчин, кого бы им больше хотелось увидеть вблизи — эрцгерцога максимилиана или слона,— с большим отрывом, с разгромным счетом победил бы последний. И вот взвинченность напряженного ожидания разрешается чьим-то криком — это слон сию минуту с помощью хобота посадил себе на спину какого-то человека с дорожным мешком в руке. Это субхро или фриц, зовите как кому нравится, тот, кто ходит за слоном, но и тот, кто ездит на нем, его погонщик, который был некогда столь унижен эрцгерцогом, но теперь, в виду собравшейся на пирсе толпы вновь переживет миг едва ли не совершенного торжества. Скорчившись на слоновьем загривке с дорожным мешком меж ног, облаченный, как прежде, в свои грязные рабочие отрепья, он с победительной надменностью озирал зевак, что разглядывали его с отвалившейся челюстью, каковая, хоть и призвана обозначать всю безмерность изумления, есть, по правде говоря, всего лишь фигура речи и в реальной жизни не встречается. Субхро, когда он сидел на слоне, весь мир и так-то всегда казался маленьким, но сейчас на пирсе генуэзского порта, под прицелом сотен восторженных глаз, наслаждающихся зрелищем, которое явил он им то ли собственной персоной, то ли купно с этим во всех отношениях безмерным зверем, покорным малейшему его движению, фриц оглядывал толпу с долей пренебрежения и, под воздействием внезапного просветления постигнув тайны относительности всего на свете, думал, что, в сущности-то говоря, эрцгерцог ли, король или император никак не значительнее погонщика, восседающего на слоне. Дотронувшись заостренной палочкой до шеи сулеймана, он заставил его начать спуск по трапу. Та часть людского скопища, что была поближе, подалась назад в испуге, еще более возросшем, когда слон, оказавшись на середине сходней, неведомо почему решил вдруг издать рев, который отдался в ушах толпы иерихонской трубой и перепугал всех окончательно. Но, вступив на пирс, слон по неизвестной опять же причине — вероятно, в силу оптического эффекта — словно бы уменьшился в росте и объеме. Да, конечно, смотреть на него, как и прежде, надо снизу вверх, но можно уже не так сильно вытягивать шею. И хоть он по-прежнему продолжал внушать страх своими размерами, но все же теперь это просто животное под названием слон, а не восьмое чудо света, в каковом образе первоначально предстал генуэзцам. Погонщик фриц, все еще пребывавший в плену сделанного им открытия о природе и опоре власти, не одобрил этой перемены в настроении толпы, но, впрочем, еще не получил последнего, добивающего удара в виде появления на палубе эрцгерцогской четы в сопровождении свиты приближенных, среди которых выделялись новые лица — двое малолетних дитятей, сидящих на руках у двух женщин и грудь их сосущих, а раз так, то к разряду сущих, а не бывших следует отнести этих кормилиц. Можем, кстати, уже сейчас оповестить, что двухлетняя девочка станет в свое время четвертой женой филиппа, второго по испанской нумерации и первого — по португальской[14]. Как принято говорить всегда и везде — ничтожные причины влекут за собой большие последствия. Ну и пусть таким образом будет удовлетворено любопытство тех читателей, которые давно уж, надо полагать, удивляются отсутствию сведений относительно многочисленного эрцгерцогского потомства — шестнадцать человек, напомню, если кто забыл, и последняя, малютка анна, только что почтила этот свет своим появлением. Итак, навстречу максимилиану грянули рукоплескания и здравицы, на которые он ответствовал снисходительным мановением правой, затянутой в перчатку руки. Чтобы избежать малейшего соприкосновения со следами лошадиных копыт, слоновьих подошв и босых ступней грузчиков, чета воспользовалась не тем трапом, по которому еще продолжали таскать из трюма грузы, а другим, парадным, вымытым и выскобленным до блеска. Мы просто обязаны поздравить эрцгерцога с тем, какой умелый и толковый ему попался управитель, который только что поднялся на борт поглядеть, не закатился ли какой-нибудь браслет с брильянтами в щель меж двух плохо пригнанных досок. А на пирсе, выстроившись в две шеренги — очень плотные, чтобы всем лошадям хватило места,— ожидают прохода его высочества кирасиры почетного караула. И мы, если бы не снедал нас страх допустить вопиющий анахронизм, с удовольствием представили бы на суд читающей публики, как максимилиан следует к своей карете под балдахином, образованным полусотней обнаженных клинков, но все же очень похоже, что этот вид воинского приветствия возник в один из последующих веков, более легкомысленных и игривых. Эрцгерцог и эрцгерцогиня уже сели в ожидавшую их карету — сверкающую, разукрашенную, но при этом — крепкую. Теперь остается лишь подождать, когда выстроится колонна и двадцать кирасир займут свои места в голове ее, а тридцать замкнут процессию на тот случай — весьма, впрочем, маловероятный, хотя и никак не невозможный,— если придется дать немедленный отпор обнаглевшим разбойникам. Оно, конечно, мы ведь не в калабрии и не в сицилии, а в культурных лигурийских краях, из коих проследуем в земли ломбардии и венето, однако же, как неустанно предупреждает народная мудрость, и на самолучшее полотно пятно сажается, и правильно, значит, сделал максимилиан, прикрыв себе тыл, хвост или арьергард. Что ж, остается узнать, что там творится сейчас в высоких небесах. А в этот срединный час сияющая утренняя прозрачность задергивается мало-помалу завесою туч.