По дороге шел седобородый арендатор. Рубаха его Сняла выпущена поверх помятых штанов, узких и разрешимых над щиколоткой, на ногах никогда не чищенные туфли с задранными носами, такие большие, что при каждом шаге спадали с пяток. В его левой руке на ремне колыхался довольно большой медный сосуд, прикрытый листьями и обмотанный рафией.
— Намасте джи, — приветствовал старика полицейский.
— Намасте, — важно ответил тот, окинув собравшихся взглядом больших черных глаз с воспаленными веками.
— Что у тебя там хорошего? — полицейский ткнул пальцем в полированный сосуд, сиявший на солнце.
— Топленое масло…
Явно растерявшийся полицейский с минуту ничего не мог ответить. Осел в упряжке в это время перестал кричать, и наступившую тишину нарушал лишь стрекот кузнечиков и клохтанье измученных жарой кур.
— Чье тело вы собираетесь сжигать?
— Не знаю.
— Как не знаешь, если ты заказывал костер?
— Так я не знаю его имени.
— А откуда же тебе, бабу, пришло в голову, что там вас ждет тело? Ты видел его?
— Нет, — задумчиво ответил Прем Лал, — но он там…
— Где?
— В джунглях, около святыни Ханумана.
— Кто тебе об этом сказал?
— Никто.
Снова наступила звенящая тишина. Вдали показались четыре женщины в темно-вишневых сари, с круглыми глиняными кувшинами на головах. Они шли легким шагом и держались очень прямо. По их голосам уже можно было разобрать, что говорят они о празднике бога Рау, который хотел остановить Солнце в его повседневном беге, но только наклонил его.
— Все это не имеет смысла, — наконец произнес полицейский. — Стоит ли вам тащиться в такую жару и так далеко, чтобы убедиться, что там ничего нет…
Крестьяне посмотрели друг на друга. Тот, который чистил трубку, вытирал теперь пальцы о вытоптанную траву.
— Он обещал нам заплатить… Мы нарубим веток на костер, а он заплатит. Есть тело или нет… Нас это уже не касается…
— Да, нас это не касается. Лишь бы заплатил. Может забрать дрова хоть себе домой… — подтвердил другой.
— Подождет, может у него кто и помрет. Дерево всегда пригодится.
— Дрова иметь хорошо. Может, кто-нибудь из соседей перекупит. Теперь мертвецы не могут ждать.
— Но при такой плате, какая вам обещана, он наверняка ничего не заработает, — припирал их полицейский.
— Да, наверное, не заработает, — спокойно повторил второй крестьянин, задумавшийся над трубкой, — Но если он хочет платить столько…
— Пусть платит, сколько обещал, остальное нас не касается.
— Все это очень непонятно, — вздохнул полицейский, положив обе ладони на расцарапанные колени, — Когда вернетесь, то все мне точно расскажете.
Крестьяне поклонились и потихоньку стали удаляться. Полицейский улегся на кровати и машинально потянулся за трубкой, но она была пуста. Он напряженно думал до тех пор, пока фигуры крестьян на фоне выжженных полей стали не больше мизинца. Тогда он привстал, затянул шнурки ботинок, подхватил свою бамбуковую палку, нацепил револьвер и быстрым шагом двинулся им вдогонку.
— Лучше сразу пойти за ними, а то как сожгут труп, тогда немного узнаешь… Только откуда этот покойник, если ни в нашем селе, ни по соседству никто не умирал?
Прем Лал был слишком серьезным человеком, чтобы выдумывать истории, как бабы у колодца. На груди он носил шнурок из девяти нитей — знак брамина. В последнее время он обеднел, ему все труднее было собирать плату за аренду. Земля родила мало, хотя и была обильно смочена потом. Из города приходили какие-то люди и говорили, что нужно воздержаться от платы заминдарам, что скоро будет объявлен декрет о наделении крестьян землей. Батраки слушали эти предсказания в смятении, они не говорили ни «да», ни «нет». А с платой тянули. Потревоженные звуками бубна приносили только скромные сбережения, жаловались на неурожай, показывали ребра, ясно обозначавшиеся под сожженной кожей, шелушившейся от лишаев. А ведь неурожай был всегда, как и все беды. Этот молчаливый отпор показывал полицейскому, что в этом сонном до сих пор селе появились новые силы.
Крестьяне уже вышли из поселка и направились по дороге, покрытой окаменевшими от жары выбоинами, ее не осеняло ни единое деревце. По опустевшим полям неожиданно пронесся ветер, он дергал метелки трав, гнал засохшие листья, пересекал дорогу, поднимая вихрящиеся столбы пыли, и угасал в бурых зарослях сахарного тростника. Поднятые ветром листья еще некоторое время сновали по дороге, будто мыши.
— Эй, подождите! — крикнул полицейский.
Но они продолжали идти степенным шагом, впереди Прем Лал, в двух шагах от него оба дровосека.