— Это правда, — ответил я на его рухнувшие в тишину слова. — Твоя жизнь, Шут, до сих пор висит на волоске.
Он улыбнулся. Шрамы на лице его растянулись, и выглядело это ужасно.
— Если бы это была только моя жизнь, старый друг, я бы лег у дороги и давно отпустил бы ее.
Я ждал, но он принялся за еду.
— Месть, да? — тихо спросил я. — Это плохой повод делать что бы то ни было. Месть не вернет сделанного. Не восстановит уничтоженного.
На меня нахлынули воспоминания. Я говорил медленно, не уверенный, что хочу делиться ими даже с ним.
— Одна пьяная ночь бреда, обвинений людей, которых нет рядом, — я проглотил комок в горле, — и я понял, что никто не может вернуться в прошлое и исправить то, что оно сделало со мной. Никто не может вновь сделать меня цельным. И я простил их.
— Это другое, Фитц. Баррич и Молли никогда не хотели причинить тебе боль. То, что они сделали, они сделали для себя, полагая, что ты мертв. Их жизнь должна была продолжаться.
Он откусил клецку, медленно прожевал, выпил вина и откашлялся.
— После того, как мы достаточно отошли от берега, экипаж сделал то, что я и предвидел. Они забрали у нас все, что, как им казалось, имело какую-то ценность. Все маленькие кубики из камня памяти, которые Прилкоп тщательно отбирал и вез с собой, теперь утеряны. Экипаж не имел ни малейшего представления, для чего они. Большинство не могли услышать поэзию, музыку и историю, которые хранились в них. Те же, кто смог, перепугались. Капитан приказал выбросить все кубики за борт. А с нами они стали обращаться, как с рабами, и долго искали место, чтобы продать нас.
Я сидел недвижно и молча. Из обычно немногословного Шута слова лились потоком. Казалось, в бесконечные часы одиночества он репетировал этот рассказ. Быть может, его слепота углубляла это одиночество и склоняла к такой откровенности?
— Я был в отчаянии. От работы Прилкоп становился все сильнее, но я-то лишь недавно выздоровел. Я слабел. Ночью, ежась на открытой палубе, под дождем и ветром, он смотрел на звезды и напоминал мне, что мы движемся в правильном направлении. «Мы больше не похожи на Белых Пророков, но когда мы достигнем берега, то очутимся в месте, где люди уважают нас. Потерпи, и мы доберемся туда.»
Он отхлебнул вина. Я спокойно сидел и ждал, пока он ел.
— И мы добрались, — сказал он наконец. — Прилкоп почти не ошибся. Когда мы вошли в порт, его продали на рынке рабов, а я… — голос его затих. — Ох, Фитц. Этот рассказ утомляет меня. Не хочу вспоминать те дни. Это было плохое время. Но Прилкоп нашел кого-то, кто ему поверил, и через несколько дней он вернулся за мной. Они купили меня, довольно дешево, и его покровитель помог нам завершить наше путешествие в Клеррес, в нашу школу.
Он потягивал вино. Я задумался об разрыве в его истории. Тогда случилось что-то ужасное, что-то, что ему не хочется вспоминать.
Он заговорил, прерывая мои мысли.
— Хочу побыстрее закончить эту историю. Мне не хватит мужества на подробности. Мы прибыли в Клеррес и, дождавшись прилива, достигли Белого острова. Там наш покровитель доставил нас к воротам школы. Слуги, открывшие дверь, были приятно удивлены, потому что сразу признали нас. Они поблагодарили нашего покровителя, наградили его и быстро впустили нас внутрь. За этим следил сверщик Пирс. Они привели нас в Зал Записей и перелистали множество свитков, рукописей, связанных страниц, пока не нашли упоминания о Прилкопе, — Шут медленно покачал головой, удивляясь. — Они пытались посчитать, сколько ему лет, но у них ничего не вышло. Он стар, Фитц, действительно древний Белый Пророк, который, изменив время, прожил еще очень долго. Он поразил их. А еще больше они удивились, узнав, кто я.
Его ложка выискивала еду в тарелке. Он нашел и съел кусок клецки, потом — кусок оленины. Казалось, он заставляет меня ждать продолжения и получает удовольствие от этого моего ожидания. И я не стал бы упрекать его за это.
— Они сразу отказались от мысли, что я — Белый Пророк. Ты просто мальчик, говорили они, ты ошибся, и Белый Пророк этого времени уже ушла на север, чтобы сделать необходимые изменения. — он резко отбросил ложку в сторону. — Фитц, я был гораздо глупее Шута, которым ты всегда меня называешь. Я был идиотом, дураком, ослом… — его придушил внезапный порыв гнева. Сжав изрезанные шрамами руки, он стучал ими по столу. — Как, как я мог ожидать, что они встретят меня без страха? После всех тех лет, что они продержали меня в школе, опаивая, чтобы яснее были сны… После тех часов, когда они выкалывали на моей спине ее коварные картинки, чтобы сделать меня не Белым! После всех дней, когда они пытались запутать меня, сбить с толку, показывая десятки, сотни пророчеств и снов, убеждая меня, что я сам не знаю, кто я такой! Как я мог вернуться туда, думая, что они будут рады увидеть меня и быстро признают, что были не правы? Как я мог думать, что они хотели бы узнать, какую огромную ошибку совершили?