К тому времени как я вернулся с тазом воды и свежей рубашкой, Шут расставил мази.
— Масло лаванды, запах похож, — сказал он, касаясь первого горшочка. — А здесь медвежий жир с чесноком.
— Хороший выбор, — ответил я. — Сейчас будет вода.
Он зашипел, когда я коснулся губкой его спины. Я дал тонким струпьям время размокнуть, а потом предложил Шуту выбор.
— Быстро или медленно?
— Медленно, — ответил он, и я начал снизу вверх освобождать его спину от прилипшей ткани. Пока я аккуратно снимал ткань, рана открылась, а волосы Шута взмокли от пота.
— Фи-итц, — простонал он сквозь зубы, — просто сделай это.
Его узловатые руки нашли край стола и вцепились в него. Я же не стал срывать рубашку, а осторожно снял ее, не обращая внимания на его стоны. В какой-то момент он начал стучать по столу кулаком, затем взвыл от боли, уронив руки на колени, а головой упершись в столешницу.
— Ну вот и все, — сказал я, подворачивая рубашку на его плечи.
— Там очень плохо?
Я поднес свечу ближе и рассмотрел его спину. Какой он худой. Кости позвоночника шли кривой строчкой. Раны бескровно таращились на меня.
— Они чисты, но открыты. Нам и стоит держать их открытыми, чтобы они заживали изнутри. Приготовься.
Я протер каждую рану маслом лаванды. Он молчал. Когда я добавил медвежий жир с чесноком, запахи смешались. Я старался не дышать. Когда каждая рана была обработана, я наложил на его спину новую ткань, и жир прилепил ее к телу.
— Вот чистая рубашка, — сказал я. — Постарайся не сбить повязку.
Я отошел к другому концу комнаты. Постель его была грязна от крови и выделений из ран. Я решил оставить записку для Эша с просьбой заменить постельное белье. Но умеет ли он читать? Наверное, умеет. Даже если ему не нужно было это, пока он жил с матерью, Чейд бы немедленно его обучил. Пока же я перевернул подушки и расправил простыню.
— Фитц? — позвал меня Шут.
— Я здесь. Просто поправляю кровать.
— Из тебя вышел бы прекрасный камердинер.
Я промолчал, подумав, что он меня дразнит.
— Спасибо, — добавил он позже. — Что теперь?
— Ты поел, мы сменили повязки. Наверное, тебе надо немного отдохнуть.
— По правде говоря, я устал отдыхать. Так устал, что не могу ничего делать, кроме как снова искать отдыха.
— Должно быть, это очень скучно.
Я стоял и смотрел, как он, запинаясь и шатаясь, движется ко мне. Я знал, что он не хотел бы никакой помощи.
— Ах, скука. Фитц, ты не имеешь ни малейшего представления о том, какой сладкой может быть скука. Когда я вспоминаю бесконечные дни, проведенные в раздумьях, вернутся ли они за мной снова и какие новые мучения придумают, и сочтут ли нужным покормить меня или дать воды… знаешь, скука становится более желательной, чем самый вычурный праздник. Пока я шел сюда, как же я жаждал, чтобы мои дни стали предсказуемыми. Знать, что человек, говорящий со мной, по-настоящему добр или жесток, знать, что в этот день я найду еду или сухое место для сна. Ох…
Он уже почти доковылял до меня, остановился, и маска страдания на его лице разорвала мне сердце. Воспоминания, которыми он никогда не поделится со мной.
— Кровать здесь, слева. Вот. Ты касаешься ее рукой.
Он кивнул мне, и ощупью нашел дорогу к кровати. Я откинул одеяла. Он повернулся и сел. Улыбка пересекла его лицо.
— Так мягко. Ты не представляешь, Фитц, как это прекрасно.
Он очень осторожно опустился на подушку. Эта осторожность напомнила мне о Пейшенс в ее последние годы. Ему потребовалось время, чтобы подвинуться и подтянуть ноги на кровать. Свободные штаны обнажили тощие икры и кривые шишки на голенях. Я вздрогнул, рассмотрев его левую ногу. Только из милосердия ее можно было назвать ногой. Как он вообще дошел до меня?
— Я помогал себе палкой.
— Я ничего не говорил!
— Я услышал легкий вздох. Ты всегда так делал, когда видел что-то неладное. Ноузи с царапиной на морде. Или в тот раз, когда мне накинули мешок на голову и избили.
Он лежал на боку, его рука царапала одеяло. Я ни слова не говоря укрыл его. Он помолчал минуту, а потом сказал:
— Спина болит меньше. Что ты сделал?
— Прочистил раны и наложил повязки.
— А еще?
И почему я должен лгать?
— Когда я прикоснулся к тебе, чтобы очистить первый гнойник, который открылся, я… я вошел в тебя. И призвал твое тело исцелить себя.
— Это… — он подбирал слово. — …интересно.
Я ожидал его возмущения, а не этого нерешительного интереса.
— И еще это немного пугает, — признался я. — Шут, в моих предыдущих опытах исцеления Скиллом приходилось прикладывать большие усилия, зачастую — усилия целой группы, чтобы найти путь в тело человека и направить его на тяжелую работу восстановления. Поэтому меня тревожит легкость, с которой я вчера проскользнул в твое тело. Это что-то странное. И еще странно, как легко мне удалось пронести тебя сквозь Скилл-колонну. Нашу связь через Скилл ты разорвал много лет назад, — мне пришлось постараться чтобы не выдать упрек голосом. — Я оглядываюсь на ночь, когда мы пришли сюда, и поражаюсь безрассудству этой попытки.