остригли. Я знаю, что крымское ханство не сегодня-завтра потребует от адыгов
новую дань. Прежний ясак хотят увеличить в десятикратном размере.
— В дссятикра-а-а-тном! — поразился Емуз. — Но это невозможно! Они и
так довели народ до обнищания.
— Да. Невозможно. И потому... будет война, — закончил за Джабаги Туза-
ров. — Я ее чувствую, как собака чувствует след зверя, который опережает ее на
полсотни шагов. К тому же я только что из Крыма.
— А я еще и из Турции, — сказал Казаноков. — Война султана с русским ца-
рем неизбежна, хотя его посол в Истамбуле, чтобы оттянуть начало войны, не жа-
леет золотых червонцев для подкупа турецких сановников. Встречался я с этим
послом. Только новенькие русские червонцы ему тоже нравятся, и он, как шепчут-
ся в посольстве, уже «упрятал» половину из двухсот тысяч русских монет в свой
карман. А султан Ахмед Третий не устает кичиться силой своих войск. Для подня-
тия духа он каждый день, в сопровождении огромной свиты, иностранных послов
и уличных зевак, ездит за город и повергает всех в восторженное изумление даль-
ностью стрельбы из лука. Говорят, еще никто в мире не смог пустить стрелу на та-
кое расстояние — больше тысячи шагов. Что же, парень он здоровый, как ногай-
ский вол. Да сейчас не об этом речь. Готовиться к скорому нападению татар — вот
что нам надо делать.
— Значит, ясак, который мы обычно платили, их уже не устраивает, — за-
думчиво сказал Емуз.
Тузаров в сердцах ударил кулаком по колену:
— А зачем им отщипывать от лепешки раз в год по кусочку, если они счита-
ют, что могут съесть ее сразу целиком?
Емуз взял со столика нетронутую лепешку и оценивающе посмотрел на нее:
— Не подавятся?
— Думаю, что подавятся, — сказал Джабаги. — Особенно, если русские нам
помогут, как это уже не раз случалось.
В хачеш вошла Нальжан, держа в руках столик-трехножку с разложенными
на нем дымящимися кусками молоденькой козлятины. Из-за ее спины показалась
Сана, а за ней появился Кубати. Его ухо было залеплено лоскутком белой ткани,
пропитанной медом. Юноша и девушка быстро убрали столики с недоеденной
олениной. Едва они скрылись за порогом, как расторопный Куанч внес свежую
воду и крепкий мармажей.
Когда эта маленькая суматоха, сопровождавшаяся шутливыми замечания-
ми со стороны мужчин и смущенным, сдержанным смехом со стороны женщин,
улеглась, а Емуз, Канболет и Джабаги снова остались втроем, хозяин дома сказал:
— Братец мой Канболет! Ты спроси у нашего Джабаги, о чем ему напомина-
ет этот козленок. — Емуз улыбался добродушнейшим образом. — Спроси. Можешь
услышать кое-что интересное.
— Стоит ли, дорогой Емуз? — Казаноков вяло махнул рукой.
— А в самом деле? — оживился Канболет и дотронулся до рукава Джабаги.
— Да нет, неловко мне об этом... — скромничал Казаноков.
— Тогда я сам расскажу, — заявил Емуз. — Ты ведь знаешь, какая голова у
нашего гостя. Вот сейчас он ею досадливо покачивает. Так она ему служит не
только в серьезных делах, но иногда и в забавных случаях. Один из таких случаев
как раз и связан с козленком. Правда, с живым, а не вареным. А дело было так.
Четверо крестьян имели пасеку и общего козленка. В ожидании, пока он подрас-
тет и его можно будет заколоть, они заранее условились, кому из них будет при-
надлежать левая передняя нога, кому задняя правая и так далее. Однажды козле-
нок поранил одну из своих четырех ног. Будущий хозяин этой ноги взял и перевя-
зал ее тряпочкой. Козленок некоторое время прыгал на трех. Как-то вечером он
неловко приблизился к пламени костра, и повязка на больной ножке загорелась.
Бедный малыш стал метаться по всей пасеке, огонь попадал на камышовые кры-
ши ульев, на стенки шалаша — и вся пасека сгорела. Владельцы трех здоровых
козлиных ножек обвинили во всем четвертого своего товарища: это он должен
возместить понесенный ими ущерб. Старик-судья Уори-дада решил дело в пользу
обвинителей. Такое решение вызвало среди односельчан споры. А тут оказался
поблизости Джабаги. Уори-дада обратился к нему с просьбой рассудить, кто прав,
кто виноват. И тогда Джабаги сказал: «Козленок скакал и разносил огонь на трех
здоровых ногах, раненая ножка в этом не участвовала. Значит, и отвечать за по-
жар и убытки должны хозяева трех здоровых ног. Они обязаны выплатить четвер-
тую часть стоимости пасеки ее четвертому совладельцу». Все селение в один голос
одобрило приговор Казанокова. Канболет рассмеялся от души:
— Такой приговор — это как если бы на полном скаку выпустить стрелу из
лука и сбить летящую птицу.
— Уж это ты слишком, добрый сын Тузарова! — с легкой укоризной возра-
зил Джабаги. (Однако дотошный наблюдатель заметил бы, что слова открытой
похвалы, если и не принимались умом Джабаги, то уж во всяком случае доходили
до его сердца.)
...Утром Казаноков распрощался с Емузом и обитателями его дома. Канбо-
лету он сказал, чтобы тот ждал от него известий. И известий скорее всего благо-
приятных. Джабаги собирался немедленно отправиться к князю Кургоко.
Через несколько дней положение Тузарова станет ясным и недвусмыслен-
ным.
* * *
Прошло несколько дней, но посыльного от Джабаги не было.
В саду у Емуза полностью осыпались розовые лепестки яблоневого и сливо-
вого цвета. Солнце пригревало все сильнее, а тени под деревьями становились все
гуще.
Склоны ближних нагорий теперь полностью утонули под сплошными зеле-
ными купами дубняка, чинарника, дикой груши и ольхи.
Чегем бурливо вздулся меж утесистых берегов, побурел и озлобился. Зна-
чит, высоко в горах началось таяние снегов, а тут еще опрокинулась в небе какая-
то посуда — и на землю обрушился ливень. Тесно становилось реке в своем ложе
— того и гляди снесет перекинутые через нее шаткие мосты. Чегем глухо ревел —
особенно громко по ночам — и с грохотом тащил по неровному дну огромные ва-
луны.
Кубати подолгу возился в кузне у Емуза: то помогал мастеру, то работал над
своими поделками. Каждый день они с Канболетом совершали прогулки по лесу,
где упражнялись в стрельбе из лука. Чаще всего они ходили наверх, по «их» скло-
ну ущелья, на то место, где встретили Нальжан.
Канболет, не слишком разговорчивый и раньше, теперь почти все. время
молчал. Помалкивал и Кубати. Казалось, они думают об одном и том же и как-то
по-новому присматриваются друг к другу.
Нечто новое можно было заметить и в отношениях между Нальжан и Са-
ной. Девушка будто хотела спросить о чем-то важном у тетки, но не решалась.
Видно, слов подходящих не находила. Вот если бы тетя догадалась сама и ответи-
ла тоже не словами, а так, чтобы ответ можно было бы прочесть по ее глазам... Но
в глазах у Нальжан стали появляться совсем уж необычные узоры: то промелькнет
на едва уловимое мгновение беспомощная растерянность, а то гораздо чаще — и
них застывает несвойственная для Нальжан упрямая строгость.
Веселой девчонке Сане жилось, конечно, куда легче и приятнее, чем ее уже
не юной тетке. Ведь юность пьет взахлеб радости раннего солнечного утра и не
думает о том, какая погода наступит к полудню и не грянет ли гроза к вечеру.
Вот и сейчас наша Сана, до предела счастливая, с тайным торжеством сжи-
мает в кулачке кольцо с четырьмя зернышками бирюзы, которое смастерил Бати.
Ах, если бы кто видел, как вдруг задрожали его руки, когда он сам пожелал надеть