сейчас нечаянно проговорилась и назвала его «мой» — значит, уже придумала ему
и какую-то ласковую кличку. И это забавно и приятно. Канболет сделал вид, что
ничего не понял, a про себя порадовался: ведь такого рода клички дают неспро-
ста...
Но вот Нальжан, кажется, поняла, что ее «тайна» как будто бы осталась при
ней, и шумно, с облегчением вздохнула.
— Ты что хотел сказать, сын Тузарова?
— Я спросить хотел. Где Емуз, где Кубати и Куанч? Она ждала этого вопроса,
и потому к рассказу о том злосчастном дне была готова уже давно. Говорила ясно
и толково, без слез и стенаний. Даже Алигоко Вшиголового прокляла только два
раза.
Тузаров, бледный, как покойник, долго молчал. Потом потянулся к руке
Нальжан, слегка пожал ее у запястья, медленно проговорил:
— Нельзя мне долго залеживаться. Как считаешь, добрая душа, скоро ли я
смогу сесть на коня? У-о! Совсем забыл! А... Налькут? — он уже и спрашивать бо-
ялся.
— Твой конь ждет тебя. Скучает, — грустно улыбнулась Нальжан. — Так что
ешь побольше, тогда и встретишься со своим Налькутом быстрее. А пока Сана его
прогуливает. Подружились они. Вчера, негодница, скакала верхом. — И без всякой
связи с предыдущими словами Нальжан добавила:
— Бедная девчушка! Без отца осталась... И еще — думаю, даже уверена, что
так оно и есть, — переживает она и из-за Кубати тоже. О горе!
— Тебе это может показаться странным, — медленно проговорил Канболет,
— но я за своего кана не очень сильно беспокоюсь. Понимаешь, он умен и наход-
чив и, когда надо, умеет сдерживать юношескую горячность. Сейчас ему, конечно,
грозит немалая опасность, однако я все-таки уверен — Кубати найдет ходы и для
шаха и для мата.
— Какого шаха, какого мата? Он что, наш мальчик, какую-то турецкую игру,
что ли, играет?
— Да не турецкая она...
— А мне сейчас все равно, что Турция, что Крым, что Ермолы (Армения),
как тому пшитлю, которому чувяки жмут. Только вот тесный чувяк мне будто на
сердце натянули…
— Пройдет и эта боль…
— А ты помнишь слова Джабаги Казанокова: «Можно пережить вчерашнюю
печаль, можно пережить и завтрашнюю, а как пережить печаль сегодняшнюю?»
— Но тот же самый Джабаги говорит, что печаль сегодняшняя уже завтра
станет вчерашней.
— Скорей бы это «завтра», — вздохнула Нальжан.
* * *
Хадыжа, то бормоча, а то и напевая себе под нос, с увлечением перебирала
засушенные травы, семена и корешки каких-то растений, а задумчивая Сана пере-
тирала в ступке будущие снадобья.
— Хадыжа знает много целительных трав, — говорила о себе старушка. —
Хадыжа легка на руку и быстра на ногу, а глаз ее безошибочен, как у курицы, ко-
торая, разгребая лапами землю, всегда находит лакомое зернышко и мигом его
склевывает. У Хадыжи бывают мази и отвары на всякие случаи, в любой беде они
могут помочь. А тебе, девочка, пока еще ничего не нужно. Ты здоровая и гладкая,
как козочка, выросшая на лучшем пастбище. Бывает, правда, что такие вот моло-
денькие хотят, чтобы поскорее сердце одного из джигитов знакомых потянулось к
сердцу, которое сладко замирает под их туго стянутой коншибой — корсетом. Для
этого надо...
— Нет, бабушка, мне этого не надо, — грустно сказала Сана. — Лишь бы жи-
вого и невредимого его увидеть. Хоть раз еще увидеть — и ладно...
— Постой, постой! — перебила ее старуха. — Неужели ты говоришь о... Ну,
конечно, я могла бы и раньше догадаться. А почему тебе достаточно лишь только
увидеть его? Или он остался равнодушен к твоей красоте редкостной?
Сана низко наклонила голову и ответила еле слышно:
— Нет, равнодушным он не остался...
— И я бы в это не поверила. Парень, который повстречался мне в лесу и по-
дарил мне, старой, свою охотничью добычу, совсем не был похож на какого-
нибудь недоумка или несчастного калеку! И разве ты не под стать такому джигиту,
э? — Хадыжа лукаво погрозила девушке тонким костлявым пальцем.
— Нет, бабушка, не про меня такое счастье, — две слезинки упали с длинных
ресниц Саны. — Вот и отца теперь нет у меня, вот и Кубати...
— Молчи, молчи, глупая девчонка! — рассердилась Хадыжа. — Мы говорим,
что кривой несчастен, да с нами слепой не согласен. Отцы всегда должны уходить
раньше детей. А с тобой — молодость, красота, любовь, будущие дети. Охотник
твой обязательно вернется, и тогда...
— Если и вернется, да не ко мне. Найдет себе по своему княжескому досто-
инству!
— Ах, вот ты о чем! — крикнула старушка высоким куриным голосом. — Ду-
маешь, недостойна... А я так скажу, — Хадыжа хитро прищурила один глаз и опас-
ливо втянула голову в плечи, — это Кубати пусть подумает, достоин ли он такой
избранницы или нет! Понятно?
Слегка озадаченная, Сана отрицательно покачала головой:
— Ничего не понятно.
— А объяснять я ничего не стану, — с таинственным видом заявила старуха.
— Я и так сказала слишком много.
* * *
Р У К О П И С Ь,
обнаруженная в дорожной сумке одного черкесского джигита,
владевшего перед своей безвременной, но вполне естественной
(т. е. в рукопашной схватке) кончиной дорогим мушкетом
с колесцовым замком, часами типа «нюрнбергское яйцо»,
серебряной табакеркой с гербом города Лейдена,
а также одним огромным ботфортом со стальной шпорой
Означенная рукопись переведена с иностранного
языка и снабжена примечаниями созерцателя, ре-
шившею, что хотя она и содержит в себе немало
вздора, однако отражает в немалой степени
взгляды тогдашней просвещенной Европы на то-
гдашние (не слишком просвещенные) народы Се-
верного Кавказа.
Каким образом рукопись (заметно пострадавшая
от ее частичного употребления и качестве поро-
ховых пыжей) штили к нашему лихому джигиту, а
равно и вышеуказанные предметы, которые, не-
сомненно принадлежали ее автору, остается не-
разрешенной исторической загадкой.
Итак, дословный текст рукописи перед вами.
Уважаемому другу (с на-
деждой, что это именно
так и есть), баккалавру
изящных искусств Иеро-
нимусу Боку обращает
свое послание благород-
ный дворянин, любитель
наук и путешествий
Клаус Пфефферкопф.
(В лето от P. X. 1702).
Прежде всего, любезный мой товарищ
ПРИМЕЧАНИЯ СОЗЕРЦАТЕЛЯ
по студенческой скамье в нашей alma
mater, я должен объяснить свое столь
многолетнее отсутствие и нежелание
давать о себе сведений.
Глубокая обида на тех, кто распускал
обо мне злостные сплетни и гнусную
клевету, а тако же нежелание пачкать