* * *
В тот же день хатажуковские гонцы скакали по дорогам Кабарды, сообщая о
назначенном князем-правителем месте немедленного сбора всех, кто считает себя
адыгом и способен владеть оружием.
К неописуемой радости Кубати, отец послал его к аталыку — пусть соберет
людей, сколько может, и заедет по пути за Казаноковым. Вдогонку князь крикнул:
— Не забывай, что конь твой — не альп (крылатый сказочный конь из ка-
бардинского эпоса), и не гони его так, чтоб он летел, словно на крыльях.
Канболет был очень рад возвращению в емузовский дом, в котором мог
жить почти на правах хозяина. Правда, в этом доме временно поселилась и поч-
тенная супружеская чета знакомых тлхукотлей — это у них лежал Тузаров после
ранения — и потому ни один даже самый строгий ревнитель приличий не стал бы
теперь опасаться за честь молодых женщин, сестры и дочери Емуза. Радовало
Канболета и то обстоятельство, что вернулся он не с пустыми руками: князь Кур-
гоко наградил его не хуже, чем награждали любого аталыка. Получил он сотню
овец, три пары длиннорогих волов ногайских, молодую кобылу лучших кровей,
пистолет с колесцовым замком, турецкий ятаган из лучших и наконец унаута лет
сорока, тоже из лучших: умел этот Хамац хорошо за скотиной ходить.
Когда Кургоко во время заключительного застолья объявил о своем реше-
нии, его именитые гости переглядывались в недоумении. Он, Кургоко, вообще мог
не одаривать тузаровское аталычество: ведь Кубати — тлече-жипшакан, за кровь
воспитанный! Но, видно, не простые соображения имел на этот счет князь. Он яс-
но давал понять, что теперь не время ворошить прошлое вспоминать давние оби-
ды и недоразумения.
А Тузаров радовался не столько тому, что вновь становился «владельцем»,
сколько удовлетворенному чувству собственного достоинства. Кажется, чистая во-
да правды смыла грязь клеветы, с беспокойной жизнью незаслуженно опорочен-
ного изгоя для Канболета покончено. Пора подумать о своей новой жизни, как ее
устроить не хуже, чем у людей... Возродить отцовское пепелище?.. Но еще неиз-
вестно, удастся ли уцелеть после ханского набега. Об этом надо бы не забывать, а
вот почему-то забывается. Неизвестно, какая судьба ожидает всю родную землю, а
не одного размечтавшегося Тузарова, который намерен сражаться там, где будет
труднее всего.
Канболету почти удалось было пристыдить себя за легкомысленные и не-
уместные мечтания, которые осенялись светлым обликом крепкорукой Эммечь,
но отрешиться полностью от радужных видений будущего счастья так и не смог. К
тому же сбивали с толку разговоры и поведение окружающих людей. Никто и не
думал перестраивать быт на какой-то предвоенный лад. Крестьяне определяли
земли, которые будут распахивать весной, а также поля, которым предстоит «гу-
лять» два-три года; главы семей договаривались о размерах уаса — выкупов. за
невест: намеченные на эту осень свадьбы не откладывались; старики предсказы-
вали раннее наступление зимней стужи и советовали поторопиться с перевозкой
сена-и сбором диких лесных плодов. «Что это? Беспечность? — спрашивал себя
Канболет. — Но ведь каким народом надо быть, чтобы в такое время сохранять и
спокойствие, и веру в лучшие дни!»
После всех этих раздумий Канболету захотелось еще раз поговорить с
Нальжан.
* * *
Она срывала с дерева спелые сливы и складывала их в большую деревянную
миску. Солнце в этот ранний утренний час только что взошло, и черные с голубо-
ватым отливом плоды были еще покрыты мельчайшими капельками росы.
— Они хороши с утренней росой, — тихо, насколько позволил его мягко ро-
кочущий бас, «прошептал» Канболет.
Нальжан не вздрогнула, а как-то застыла на мгновение, потом медленно
обернулась:
— Я не слышала, как ты подошел. Это к девушке, которую хотят умыкнуть,
вот так подкрадываются.
— Да нет, славная моя Эммечь, это не я, а ты меня уже умыкнула.
На щеках Нальжан вспыхнул румянец.
— Что ты говоришь, сын Тузарова... Не задавай загадки, непосильные для
моего скудного разума. Возьми-ка лучше сливу.
— Мне от тебя сливы одной мало, — обиженно прогудел Канболет.
— Возьми две, а хочешь — три...
— Мне нужны не сливы...
«Как же начать этот главный разговор? Эх, верно сказано, что в неначатом
деле змея сидит!» — думал он, холодея от страха.
— Так что же тебе нужно? — оправившись от смущения, спросила Нальжан.
— Может, яблоки? Груши? Весь сад?
— А мне не сад, мне хозяйка сада нужна! — вдруг неожиданно для самого
себя сказал Канболет.
Нальжан была умной и чуткой женщиной, потому слова Канболета ее не
удивили. Она знала, что рано или поздно их услышит.
— Ты для меня — мой нарт, мой Путеводитель в ночи (Полярная звезда). Не
хочу я знать никого другого, да и глаза мои никогда и никого рядом с тобой не
увидят. Я знаю, что твое сердце к моему сердцу стремится. Но что дальше? Ведь по
происхождению мы не равны.
— Послушай меня, хозяйка сада! — Канболет был бледен и взволнован, но
речь его звучала твердо. — Что бы ни говорили те, кто ценит людей по родовито-
сти, а я не хочу никакой другой себе гуаши, кроме тебя. Вот и все. А теперь думай...
* * *
В тот же день, незадолго до последнего, пятого намаза, Канболет увидел,
как на мост въехал всадник на вороном коне. Сразу узнав Кубати, Канболет по-
спешил во двор усадьбы, чтобы встретить кана у дверей кунацкой — впервые
встретить как гостя. Остановив идущую через двор Сану, он спросил ее:
— Отгадаешь загадку? Что такое шесть ног, четыре глаза, четыре уха и один
хвост?
— Это загадка для детей, — усмехнулась девушка. — Человек па коне, разу-
меется!
— А если одно из четырех ушей чуть-чуть подпорчено свинцовой пулей?
Сана остолбенела, но потом взяла себя в руки и неторопливо направилась к
дому. В лагуне (комната на женской половине дома) она бросилась на тахту и ут-
кнулась головой в подушку.
Больше всех радовался приезду Кубати этот неисправимо восторженный
Куанч, не считающий себя обязанным сдерживать свои чувства. Канболет и
Нальжан были тоже рады, но одновременно и встревожены. Рановато еще кану
навещать своего аталыка — всего несколько дней прошло со дня расставания. Не-
спроста этот приезд...
Кубати не стал тянуть с объяснениями...
До самого вечера мужчины осматривали, чистили, точили оружие, придир-
чиво проверяли конскую сбрую и походное снаряжение. В костяной коробочке —
соль, в специальном кожаном подсумке — шило, бритва, жирница, оселок, трут с
кремнем и кресалом. К бурочным чехлам привязаны ружейные сошки, в колча-
нах, как и полагается, по три десятка стрел. Не забыты и ремни для стреножива-
ния коней, и седельные топорики, и пороховницы, и кожаные стаканы, и чистые
белые тряпочки — останавливать, если потребуется, кровь...
Женщинам тоже забот хватало: подготавливали вяленое мясо (его надо хо-
рошенько обжарить), набивали маленькие полотняные мешочки голилем и жаре-
ной мукой, варили пасту и коптили сыр.
Кубати подкараулил момент, когда Сана взяла гогон и пошла за водой. Он
быстро, никем не замеченный, пересек двор, спустился к реке и предстал перед
девушкой, как абрек, выскочивший из засады.
— Не бойся, это я!
— А я и не боюсь.
— А за меня? Ты ведь знаешь, куда мы едем?
— Знаю.
— Но я тебя просил не на этот вопрос ответить.