– Вы же поможете? – прошептал он. – Как мне тогда помогли?
Я посмотрела на его доверчивое лицо, на испуганные глаза собравшихся людей, на бледного священника, который, судя по рассказам, был добрым пастырем. Потом перевела взгляд на свои руки – они уже начинали теплеть, словно предчувствуя работу.
– Помогу, – тихо ответила я. – Достань из моего саквояжа мазь. Самую темную склянку. Только аккуратно, не разбей, больно редкая она!
Я опустилась на колени рядом с лежащим без сознания священником. Краем глаза отметила любопытные взгляды, направленные на мое лицо: в спешке я забыла о своих бинтах.
Впрочем, какая теперь разница? Пусть видят, во что превратилась их молодая барышня. Может, это даже к лучшему: не придется больше прятаться.
Отец Василий лежал неподвижно, только грудь едва заметно поднималась. Я осторожно ещё раз ощупала его голову. На затылке обнаружилась внушительная шишка.
– Нужно все равно кого-то послать за доктором, – произнесла я твёрдо, поднимая глаза на столпившихся вокруг крестьян.
– Да зачем доктор? – звонкий голос Пети прорезал гомон толпы. Вы же мне руку вправили, лучше прежнего стала! Без всякого доктора! Вот все ваши склянки, сами вынимайте, а то ненароком разобью, потом всю жизнь себя винить стану, – он протянул мне саквояж, в который я наскоро бросила баночку с мазью. Марфа добавила в жир каких-то трав. Её я наносила перед сном.
– Тише ты! – я попыталась остановить мальчишку, но было поздно. По толпе пронесся шепоток, люди придвинулись ближе.
Намочив одну из тряпок, я начала осторожно промывать рану. Одновременно стараясь делать это незаметно, положила левую руку на затылок священника. Знакомое тепло медленно растекалось по пальцам. Я закрыла глаза, пытаясь почувствовать, нащупать причину беспамятства. Жар в ладони усиливался: значит, всё идёт правильно.
Почувствовав, что голова начинает слегка кружиться, отстранилась. Но заметила, что рана теперь выглядит совсем иначе. Края её начали сходиться, ни следа от сукровицы не осталось. Я поняла, что даже немного перестаралась.
Жаль, не умела пока лечить конкретное что-то. Сама себе лечила ожоги, но рука, кроме них, была здорова. А тут, может, я просто рану затянула. А самое серьёзное – внутреннее кровоизлияние, например, даже не затронула своим «лечением».
Густо нанесла мазь на рану, поскольку она на закрытом участке точно не принесла бы вреда, и забинтовала голову, чтобы люди не увидели результата моих манипуляций. Тогда точно здесь начнётся ад и Пакистан. Так говорил мой сын, но сейчас это было самое точное выражение.
Спустя десять с небольшим минут отец Василий застонал и пошевелился.
– Господи помилуй, – простонал священник, открывая глаза. – Что случилось?
– Лежите спокойно, батюшка, – я старалась говорить уверенно и твердо, хотя сердце колотилось как безумное. – Вы упали и ушиблись. Надеюсь, скоро приедет доктор, осмотрит вас. Рана нестрашная, а вот ушибить чего-то могли здорово.
Толпа вокруг зашумела, послышались радостные восклицания и благодарственные молитвы. Я почувствовала, как силы медленно покидают меня. Исцеление всегда требовало много энергии. Но на этот раз слабость была не такой сильной, как в прошлый раз.
Видимо, я училась контролировать свой дар. Но встать с колен пока боялась. Незаметно вынула из кармана кусочек сахара и принялась жадно его рассасывать.
Глава 24
Избу деда Прохора выбрали неслучайно. Она стояла ближе всех к церкви. Да и жил он один, значит, никому не помешают. Четверо крепких мужиков осторожно положили раненого на большую домотканую простыню и внесли внутрь.
Я зашла следом, невольно отметив, как по-хозяйски устроено небольшое пространство. Огромная русская печь занимала чуть ли не четверть избы, но от неё шло приятное тепло. Несмотря на холостяцкий быт, в доме было удивительно чисто, ни соринки на широких половицах, занавески на окнах белые. Образа в красном углу аккуратно занавешены углом белого отреза с вышивкой.
– Сюда его, на лавку кладите, – засуетился дед Прохор, смахивая невидимые пылинки с широкой лавки у стены. – Я сейчас, погодите… – он заковылял в угол и вытащил откуда-то старый валенок. – Вот, под голову ему положим…
– Ты чего это удумал, старый! – всплеснула руками одна из бабок, которая больше всех суетилась, но мужики её слушались. Называли Матрёной. – Батюшке?! И валенок под голову?! Да ты в своем уме? – подхватила вторая Агафья, выхватывая валенок из рук растерявшегося деда. – Совсем из ума выжил! А ну, неси подушку свою!