Хотела было почитать ее перед ужином, но подумала и решила, что мне вовсе не следует знать, сколько человек в городе убито, кто купил новый пароход и чья невеста имеет больше приданого.
У меня понемногу организовывался свой мирок, в котором в кресле спал дядюшка, в деревне отец Василий присматривал за людьми, в кухне управлялась Елена, а в доме – Марфа.
А я? Выходило, я выбрала место некоего дирижера. И планировала справиться с этой должностью во что бы то ни стало.
К закату кабинет было не узнать. Вместо заваленного книгами и бумагами помещения появилась аккуратная приемная. На столе чистая скатерть, на ней весы для трав и порошков. У окна диван для осмотра больных. На полках ровные ряды банок и склянок. Даже запах изменился: теперь здесь пахло не пылью и чернилами, а травами и чистотой.
Я стояла посреди комнаты, оглядывая результат работы. Интересно, сама Вера и её отец, они одобрили бы мои идеи? – пронеслось в голове.
Может, не все методы, но стремление помогать людям – точно. В конце концов, разве не этому он посвятил свою жизнь? Марфа появилась в дверях с подносом.
– Чай готов, Верочка. С медом, как ты любишь.
Я улыбнулась. День выдался насыщенным, и силы действительно требовали восстановления. Но главное было сделано – кабинет готов принимать первых пациентов.
– Знаешь, – сказала я Марфе, взяв чашку. – Может, это и правда моё призвание. Не просто дар, а настоящее дело. Я не говорила тебе, но в тетрадях своих нашла запись. Я записывала некоторые фразы, услышанные от отца.
– И… что же там тебя так тронуло? – осторожно спросила верная, хоть и не смирившаяся с моим решением, помощница.
– Важно не что ты умеешь, а как этим распорядишься, – процитировала я наизусть.
Марфа только вздохнула, но спорить не стала. А я уже мысленно составляла список того, что нужно будет сделать завтра. Новая жизнь начиналась не так уж и гладко, как хотелось, но я была к ней готова.
Глава 32
Утро следующего дня началось духоподъёмно. Видимо, сложившееся решение и отстраненность от дум, глодавших меня так долго, позволили расслабиться. Утренние лучики, играя бликами на серебряных ложечках и фарфоровых чашках, добавляли позитива.
Дядюшку я застала, как всегда теперь, в особенно приподнятом настроении. Восседая во главе стола, причесанный, какой-то весь напомаженный, он больше не походил на того, кем явился в усадьбу несколько недель назад.
– Верочка, душа моя, как идет тебе это платье! Такая скромность, такое благородство в каждой складочке! – восторгался он, щедро намазывая масло на свежий хлеб и добавляя сверху малиновое варенье. – И цвет! Этот темно-голубой… прямо как… как… – он замялся, подбирая сравнение, – как небушко перед грозой над нашей церквушкой!
Я молча кивала, наблюдая, как он с упоением поглощает уже третий бутерброд. Странно было ещё то, что настроение в еде у него менялось довольно кардинально: то он мог весь день где-то бегать по своим странным делам и даже чаю не попить, то устраивал вот такие праздники живота.
Его искренний восторг всем вокруг по-прежнему казался мне не от мира сего, но было в этом что-то трогательное.
Внезапно тишину завтрака нарушил топот босых ног по веранде. Запыхавшийся Ванька, сын соседского кучера, влетел в столовую:
– Барышня Вера! Барышня! Мария Александровна вернулись! Только что! Матушка их велели передать, что пока отдыхать будут, а к ужину вас ждут!
Дядюшка при этой новости моментально оживился еще больше, если это вообще было возможно. Его глаза подозрительно заблестели, а бутерброд был отложен в сторону.
– Какая радость! Какое счастье! Верочка моя не будет больше одинока! – он промокнул глаза салфеткой. – О! Это напоминает мне… Позвольте… – Он выпрямился, откашлялся и с пафосом произнес:
– Дружба – как солнце в небесах.
Как роза в утренней росе.
Как песня птицы на ветвях.
Как… как… все прекрасное в душе!
Я застыла с чашкой у губ, изо всех сил сдерживая рвущийся наружу смех. Дядюшка воспринял мое молчание как восхищение:
—Да, племянница, не удивляйся! Я начал писать стихи! Эта красота, это величие природы и людская доброта, они переполняют мое сердце! Как удержать в себе такие чувства? Только поэзия способна выразить всё это!
– Дядюшка, это… это действительно необычайно, – произнесла я осторожно, боясь, что голос выдаст мое веселье. – У вас настоящий талант.
Он просиял, как начищенный самовар, даже как-то раздулся: то ли воздуха слишком много в грудь набрал, то ли просто сильнее выпрямил спину, и округлый живот стал более обозрим.
– Ты правда так считаешь? О! Я должен издать сборник! Весь мир должен узнать о той красоте, что я вижу! О той любви, что переполняет мою душу! – он встал из-за стола, рассеянно вытирая губы, испачканные вареньем, и направился к выходу, бормоча под нос новые рифмы: