– Красота твоя внутри, Верочка. Внешняя красота – она временна, как весенний цвет. А та, что в сердце – вечна, – перекрестил меня и вышел.
Я подошла к окну, наблюдая, как телега отъезжает от дома. Тимошка что-то весело рассказывал, размахивая руками, а отец Василий слушал его с улыбкой. Прохладное стекло приятно холодило лоб. В горле стоял комок. Не то от усталости, не то от нахлынувших чувств.
Впервые за долгое время я чувствовала себя по-настоящему нужной. Полезной. Живой.
День разгорелся, а ближе к обеду и вовсе начало жарить так, словно мы не в средней полосе, а где-нибудь возле пустыни. В открытые окна в дом проникала духота и занимала каждый уголок. Приходилось умываться и чаще смазывать лицо и грудь жиром, чтобы так не стягивало кожу.
В комнате я зашторила окна и, раздевшись до рубахи, обтёрла тело влажной тряпкой. Легла на кровати в форме звезды и не поняла, как заснула.
Когда я открыла глаза, солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные персиковые тона. Где-то в глубине сада запела малиновка. Вечер обещал быть таким же жарким, как и день. А впереди ждала встреча с Машей. Было и страшно, и чертовски интересно.
Может быть, отец Василий прав? Может быть, этот дар не проклятие, а благословение? А Марфа просто переживает за мое здоровье. И нет никаких тайн, кроме той, что я ношу в себе. В доме пахло едой – Елена готовила ужин. С кухни доносилось тихое позвякивание посуды и приглушенный голос Марфы, она давала указания на завтра. Я даже выдохнула – страшно было видеть её днём в кухне в том странном состоянии.
Когда пришло время одеваться, а Марфы всё не было, пришлось спуститься в кухню самой. Елена молча кивнула в сторону окна. Там в той же позе, что и утром, сидела Марфа, перебирая четки. Губы её беззвучно шевелились в молитве. Казалось, она провела так весь день, не сдвинувшись с места. Но я же слышала её разговор с Еленой! Что за цирк?
– Пойдём, поможешь мне одеться? – я решила не нянчиться с вечно меняющимся настроением моей экономки.
Марфа посмотрела на меня, как на пропащую единицу, кивнула в знак согласия и, поднявшись с табурета, пошла к лестнице. В комнате она пыталась даже улыбаться, расчёсывая волосы и укладывая их в прическу. Но я видела в отражении зеркала глаза, выдающие затаённую горечь и тревогу.
– Какое платье наденете, барышня? – спросила она, стараясь придать голосу беззаботность. Но мне все эти уловки были уже известны!
Я поправила батистовую маску на лице – привычный жест, который теперь выполняла скорее по памяти, и шагнула на крыльцо соседского дома.
Особняк Строговых встретил тёплым светом множества свечей и знакомым воркующим голосом Анны Павловны. Старый слуга, поклонившись, повел меня в гостиную. По пути я невольно любовалась обстановкой: тяжелыми портьерами, картинами в золоченых рамах, начищенным до блеска паркетом. В гостиной было людно. Александр Петрович Строгов восседал в своём любимом кресле у камина, попыхивая трубкой. Рядом, в кресле-качалке Анна Павловна что-то увлеченно рассказывала двум совершенно одинаковым дамам в чепцах. Должно быть, сестрам.
Их наряды, словно отражение друг друга, создавали забавный эффект зеркала. Но мой взгляд невольно обратился в сторону рояля. За ним сидела девушка поразительной красоты: золотистые локоны мягкими волнами спускались на плечи, медовые глаза сияли, а улыбка… такие улыбки я видела только в кино.
Её платье из бледно-голубого шёлка идеально подчёркивало точёную фигуру. Кружево на оголённых плечах, пожалуй, не само было украшением. Это белоснежные плечи его украшали.
Наши взгляды встретились, и я увидела, как эта солнечная красота померкла в единый миг. И затихла музыка.
Медовые глаза расширились от ужаса, улыбка застыла и исказилась, словно маска трагедии в театре. Девушка побледнела так стремительно, будто увидела призрака.
– Вера, душенька! – защебетала Анна Павловна, поднимаясь мне навстречу. – Как мы рады тебя видеть! Познакомься с моими сёстрами. Это Софья Никитична и Евдокия Никитична. Приехали погостить из Петербурга. С ними Машенька и ездила на воды. Очень они помогают нам.
– Приятно познакомиться с вами, я Вера, – тихо ответила я.
Оказавшись в этот момент спиной к Марии, будто чувствовала её взгляд. Но это молчание? Разве Маша сама не должна была сразу выкрикнуть моё имя, позвать к себе? Да, она плохо ходит, но ведь голосом, жестами могла как-то отреагировать? Неужто в таком шоке? И это я ещё в бинтах! Хорошо, что не пошла с открытым лицом.
– Верочка… – раздавшийся голос дрожал. – Ты… ты здесь…
В комнате повисла странная тишина. Даже сёстры, скорее всего, обе старые девы, перестали шушукаться, уставившись на нас с любопытством. Анна Павловна растерянно переводила взгляд с меня на Машу, явно не понимая причины такой реакции.