Я сидела, вцепившись в подлокотники кресла. Отец всё знал о моём даре. И мог хотеть сделать это известным. Но с кем он поделился? Я ведь не просто лекарь. Я – идеальное оружие, которое можно под видом несчастной изуродованной сиротки отправить хоть куда. Везде мне откроются двери, везде меня погладят по голове. Может, я зря так надумывала. И, вероятно, мои мысли рождены от реалий другого времени, где все и всё пытаются использовать для достижения своих целей…
За окном снова громыхнуло. Капли дождя вновь забарабанили по стеклу, создавая причудливый аккомпанемент моим мыслям. А из гостиной всё ещё доносился голос дядюшки, читающий свои незамысловатые стихи о прекрасной даме его сердца.
Глава 40
Я смотрела на Машу и боролась с противоречивыми чувствами. С одной стороны, мне не терпелось проверить всё, о чём она рассказала – каждое её слово требовало подтверждения. С другой, я понимала, что нужно дослушать историю до конца. В жизни часто случается так, что упущенный момент может никогда не повториться. Нет, вряд ли с Машей что-то произойдет такое, что история уйдет с ней в могилу. Но чем чёрт не шутит. Я даже пожурила себя за подобные мысли. Но мне не шестнадцать лет, и жизнь я знаю куда лучше, чем эти девчонки.
Машенька поставила чашку с остывшим чаем и принялась разворачивать плед, в который до сих пор была укутана. Заторопилась домой. В её движениях читалась тревога: того и гляди хватятся, начнут искать, и тогда ей точно больше не позволят выйти из дома. Да еще и соглядатая приставят. Это, может, было бы и к лучшему: кроме информации мне от неё особо ничего и не надо. А вот безопасность для неё сейчас куда как важна. Так что надо её подержать тут подольше и постараться вызнать всё до конца.
–Почему бы мне не навещать тебя в твоей комнате? – спросила я, хотя уже догадывалась об ответе. Маша замялась, её щёки покрылись румянцем смущения:
– Понимаешь… мама считает… она говорит, что твой вид расстраивает меня. Будто я начинаю себя жалеть сильнее.
– Всё в порядке, – мягко прервала я её смущённый лепет. – Я понимаю твою маму. Но давай закончим историю? Ведь чем быстрее я всё вспомню… Может, у меня снова всё получится…
Маша глубоко вздохнула, но глаза… их блеск выдал её с головой. Она даже задышала чаще. Я прекрасно понимала, как она хотела вылечиться: ходить, танцевать. Наверное, был даже молодой человек, который ей нравился. Надо будет завести беседу на эту тему!
Её голос стал ещё тише, словно она боялась, что стены могут услышать:
– Мы больше не разговаривали, но ты прислала мне подробное и очень длинное письмо. Знаешь, я не сохранила его, поскольку… сама понимаешь: тетушки найдут, и я подведу тебя.
– Но ты помнишь подробно, что я писала там?
– О! Слово в слово, моя дорогая! Ты писала, что у нас теперь есть не просто надежда. Есть самая настоящая возможность. И как только я вернусь, мы начнём лечение.
– И все? А конкретно? Что я рассказывала? Как я поняла, что смогу лечить? – боялась я одного: что она сейчас наболтает только то, что интересно ей.
– После того случая с травами твой отец словно одержимый стал. Ты так и написала : «как одержимый». Всё пытался понять природу твоей… особенности. Брал кровь на анализы, проводил какие-то исследования. А потом случилось то, что открыло ему глаза, – она замолчала на мгновение, прикрыла глаза, словно вспоминала всё детально или собираясь с мыслями. – Он снова проверял твою способность взаимодействовать со сталью, железом, деревом. Случайно порезался глубоко, до крови. Ни спирт, ничего не помогало остановить кровотечение. И тут ты… ты схватила его за руку. Я помню, как ты описывала это – жар, невозможность разжать пальцы. А потом… потом ты упала без сознания, – Мария открыла глаза и посмотрела на меня так, словно сболтнула что-то лишнее.
– Продолжай,– потребовала я, видя, что она колеблется. – Это не конец истории.
– Ты быстро пришла в себя, – поспешно добавила Маша. – Это было совсем не страшно: так ты описывала своё состояние.
Я понимала: она недоговаривает самое важное, вероятнее всего, Вера описала, как ей было плохо.
– Когда твой отец увидел, что от пореза не осталось даже шрама, всё встало на свои места. Он понял, что тогда, у самородка, именно ты спасла всех. А те люди, что добыли и привезли камень… они все умерли. Каждый по-своему, но умерли. Кто-то от желудка, но болезнь была совсем простой. А кто-то от горла. Но доктор не увидел ничего страшного в простуде несколькими днями ранее…
Я задумалась. Картина начинала складываться: камень усиливает существующие болезни? Бьёт по слабым местам? Но со мной всё было иначе… Хотя постой, Вера же умерла перед тем, как я попала в нее. Неужели она не могла себя как-то спасти? С её-то силами?