Петушиный крик раздался слишком неожиданно, вырывая меня из глубокого сна. На миг показалось, что время повернулось вспять – всё было точь-в-точь как в тот первый раз у деда Прохора. Даже не подумав, откинула занавеску и глянула на лавку, где лежал после ранения отец Василий. Лавка была пуста.
Приподнявшись на локте, я с удивлением обнаружила за окном не яркое полуденное солнце, как подумалось спросонья, а плотную белую пелену тумана. Он клубился между деревьями, словно живое существо: заползал в каждую щель, скрадывал очертания знакомого двора. Створка окна поддалась с тихим скрипом. В лицо хлынула свежесть раннего утра, влажная, пропитанная запахом мокрой травы и коры. Туман тут же потянулся в комнату тонкими щупальцами, принося с собой прохладу и что-то вроде бодрости.
Скрип двери и тяжелые шаги деда Прохора нарушили тишину.
Охапка поленьев с глухим стуком опустилась возле печи. Низкий голос хозяина, тёплый, как парное молоко, заполнил комнату:
– Сыро нынче, только нос высунешь, не равён час, вымокнешь, как суслик. Полежи пока, девонька.
А я и не спорила. В коконе из пуховой перины было так уютно, что даже шевелиться не хотелось. Печные дверцы скрипнули, и вскоре комната наполнилась живым потрескиванием горящих дров. Этот звук, такой домашний и успокаивающий, смешивался с запахом берёзовых поленьев и дымка. Сквозь полуприкрытые веки я наблюдала, как первые солнечные лучи, пробившиеся сквозь туман, рисовали на потолке причудливые тени от развешанных под потолком пучков трав. В такое утро казалось, что все тревоги и страхи вчерашнего дня – всего лишь дурной сон. Но где-то в глубине души я знала: день принесёт новые откровения, и не все они будут приятными. А пока можно было просто лежать, слушая размеренное дыхание очага, как дед Прохор негромко что-то напевает себе под нос, гремя ухватом.
Голоса с улицы ворвались в уютную утреннюю тишину резким диссонансом. Командный тон Александра, словно нож, разрезал туманную дымку, а тихий, почти извиняющийся голос отца Василия эхом следовал за ним.
Сердце дрогнуло: они пришли за мной. Сейчас мне придётся встать, проститься с этим уютом и снова начать что-то говорить, слушать.
Стук в дверь прозвучал как приговор. Я глубже зарылась в перину, словно она могла защитить меня от грядущего разговора.
– Куда это вы спозаранку-то? – проворчал дед Прохор, открывая дверь. – Барышня еще и чаю не пила. Что за срочность такая? – в его голосе слышалось искреннее недовольство – настоящий страж моего временного убежища. Я почувствовала благодарность к этому простому человеку, который, сам того не зная, пытался оттянуть неизбежное.
Сквозь полудрёму я различала их голоса все отчетливее. Александр говорил отрывисто, с какой-то плохо скрываемой тревогой, а в голосе отца Василия сквозила усталость, будто он не спал всю ночь.
Не время сейчас чаи гонять, Прохор, – донёсся до меня напряженный голос батюшки, – Дело важное у нас с Верой Николаевной.
– Какое еще дело в такую рань? Неужто государственной важности дело? – хмыкнул довольный своей шуткой дед, но в его голосе я уловила нотки беспокойства. – Девонька только глаза продрала. Дайте хоть умыться спокойно.
Я приподнялась на локте, чувствуя, как утренний холодок пробирается под одеяло. Треск поленьев в печи уже не казался таким уютным.
– Вера Николаевна, – позвал Александр, и в его голосе прозвучала властность, от которой я невольно поёжилась.
Дед Прохор что-то еще бурчал про негостеприимство и неуважение к барышне.
– Дайте мне десять минут, – откликнулась я, – Сейчас оденусь и выйду, а вы пока чаю налейте. Уверена, вы и воды не попили ещё.
Я вышла. Мужчины покивали, приветствуя, и мы побрели в сторону церкви. Ещё не рассеявшйся туман оседал на одежде. Когда мы вошли внутрь, моя шаль была усеяна крупными бисеринками влаги.
К моей радости, в небольшой, размером, наверное, три на три метра комнатке, где была и кухня, и спальня, и кабинет святого отца, было натоплено. На очаге стоял чайничек, источающий запах зверобоя.
– Вот тут и попьем чайку, – Александр по-хозяйски поставил возле небольшого стола стул и указал мне на него. Я присела. Сам он сел на табурет рядом, разлил чай по небольшим щербатым, собранным, наверное, по всей деревне чашкам.
Отец Василий присел на кровать. К слову, заправлена она была так ровно и так аккуратно, что подумалось: хорошим солдатом когда-то был батюшка.
– Простите меня, Вера Николаевна. Простите, что не исполнил возложенного на меня и чуть не привлёк беду, – тихо сказал Василий, но уже не перекрестился, как раньше делал, не использовал в речи упоминания о Боге и прочих святых.