Я не хотела быть марионеткой в чужих руках. Не хотела выбирать из двух зол.
Глава 65
Коляска мерно покачивалась, и стук копыт по каменной мостовой отдавался в моей груди глухим тревожным ритмом. Мы ехали в самое сердце Нижнего Новгорода. Кажется, я впервые по-настоящему видела этот вечерний город.
Маска, от которой я отвыкла, полностью приняв свою нынешнюю внешность, поняв, что смогу это исправить, жутко мешала. Лицо под ней становилось сырым, чесалось, а кое-где даже начинало жечь от пота.
Начало июля раскрасило город щедрой палитрой: днем солнце заливало улицы расплавленным золотом, заставляя пылинки плясать в косых лучах, пробивающихся сквозь густую листву деревьев. А вот таким, как сегодня вечером: теплым и напоённым ароматами отдыхающих от жары трав, нагретой земли, золотой закат уходил в красное на горизонте.
Город был удивительно чист, словно тщательно прибранная к приходу самых дорогих гостей гостиная. Купеческие дома с резными наличниками стояли чинно и гордо. Когда мы выехали на центральную площадь, я невольно ахнула – она была полностью вымощена гладким ровным камнем, по которому колеса нашей коляски застучали совсем иначе: более гулко и торжественно.
Несмотря на эту внешнюю благодать, на душе у меня скребли кошки. Каждая минута приближала меня к встрече с человеком, который был другом моего отца. С человеком, который искал Михаила Савичева и то проклятое золото, ставшее причиной стольких бед. Я чувствовала себя актрисой, которую везут на премьеру спектакля, где она не знает ни своей роли, ни слов.
– Куда именно мы едем? – нарушила я молчание, которое становилось все более тягостным. Я смотрела на проплывающие мимо здания, пытаясь угадать, какое из них станет нашей сценой.
Александр удивленно вскинул на меня брови.
– Вера, право слово… Мы едем в театр. Неужели ты никогда не бывала в нём? Это же гордость нашего города! – в его голосе прозвучало искреннее недоумение, но он тут же осекся, и его взгляд смягчился. – Ах, да. Прости. Я вечно забываю. Он прокашлялся, принял более серьезный вид, словно лектор перед аудиторией. – Это Нижегородский публичный театр. Его основали еще в тысяча семьсот девяносто восьмом году. Представляешь, сколько ему лет? Изначально это был просто частный дом князя Шаховского, который он перестроил для представлений своей крепостной труппы. Так и повелось. Дом частный, а театр для всех. Отец говорит, это одно из немногих мест, где можно отдохнуть душой и увидеть настоящее искусство. Иногда сюда заезжают актеры из Царского театра.
Я слушала, впитывая каждое слово. Крепостная труппа… Частный дом, ставший театром… Все это казалось мне декорациями из какого-то далекого, позабытого фильма.
Мир, в котором прижилась моя душа, постепенно обрастал деталями и от этого становился менее чужим.
Наконец кучер придержал лошадей, и коляска плавно остановилась. Мы подъехали к большой каменной усадьбе, казавшейся не домом, а дворцом в миниатюре. К ней одна за другой подкатывали и другие коляски, из которых изящно выпархивали дамы в шелках и бархате. И с достоинством выходили кавалеры во фраках. Воздух наполнился гулом голосов, смехом и тонким ароматом похожих один на другой духов.
Я вошла во двор, и у меня перехватило дыхание. Всё пространство было украшено десятками кованых светильников, внутри которых трепетали язычки пламени настоящих свечей, отбрасывая на стены дома живые дрожащие тени. Их теплый свет падал на пышные кусты цветущих роз, отчего дурманящий сладкий аромат смешивался с запахом растопленного воска. А по дорожке, ведущей от ворот к парадному входу, был расстелен настоящий ковер с затейливым восточным узором шириной в метр. Я замерла на мгновение.
«Должно быть, хозяин бывал в Европе, – пронеслось в голове, – или это в Петербурге теперь так принято – стелить ковры прямо на улице?» Александр подал мне руку, помогая сойти на диковинную тропу. Я ступила, чувствуя себя частью нового мира, этого города и этого времени. Беспокойство сменялось любопытством.
Мы вошли внутрь, и меня тут же окутал тёплый густой воздух, пропитанный запахом духов, воска и чего-то ещё неуловимого, театрального, вроде запаха старой бумаги, пыльной ткани и лака для дерева.
Просторная гостиная, заменявшая здесь фойе, гудела, как растревоженный улей. Шуршание шелковых платьев, приглушенный смех, звон бокалов – все смешивалось в единую, чуть опьяняющую мелодию светской жизни. Мой взгляд заметался по толпе в инстинктивной попытке найти хоть один знакомый островок в этом море чужих лиц. И я нашла его. В дальнем углу у окна я увидела чету Строговых. Я с искренней радостью кивнула им, и они ответили мне тёплыми ободряющими улыбками. Марии с ними не было: семья берегла девочку от любопытных, а порой и жестоких взглядов.