Когда зрение вернулось, я понял, что стою посреди гостиной. Но это была не та гостиная, которую я знал. Стены пульсировали, словно под обоями текли вены гигантского организма. Окна распахнуты, но за ними не было ни ночи, ни знакомого двора. Вместо этого в комнату лился ядовито-желтый, стерильный свет, не дающий теней.
Я посмотрел на свою руку. Она была полупрозрачной, мерцающей, как помехи на старой видеокассете. А рядом стояла Марина. Теперь она не была изуродованным трупом. Она выглядела так, как при жизни, красивая, сияющая, но её глаза… В них плескалась вековая тоска и ледяное спокойствие существа, которое видело то, чего не дано видеть живым.
— Смотри, — звучал её голос не в ушах, а прямо в моем мозгу.
Эхо разносилось, будто мы стояли в огромном пустом ангаре.
— Куда?
Она указала на центр комнаты. Там, словно на театральной сцене или голографической проекции, разворачивалось действо. Я увидел их. Романа и Марину. Живых.
— Это то, чего не случилось, — прошелестела она. — Осколки вероятностей. Смотри внимательно.
Я увидел брата. Он сидел за столом в офисе, держа в руках телефон. Его лицо было серым от усталости.
«Алло, Марин? Да, задерживаюсь. Отчет не сходится. Буду поздно».
Картинка мигнула. Я увидел Марину в спальне. Тот самый любовник, чье лицо было мне незнакомо, поспешно натягивал брюки. Он целовал её в щеку и выскальзывал через заднюю дверь за пять минут до приезда Ромки.
Сцена сменилась. Теперь они ужинали. Тишина за столом была плотной, как кисель. Они жевали, не глядя друг на друга. В их глазах была пустота. Ненависть, загнанная так глубоко, что она стала привычкой. Они жили. Они состарились в этом доме, ненавидя каждый день, проведенный вместе, медленно убивая друг друга равнодушием. Я чувствовал этот холод. Холод нелюбви, который был страшнее пули.
— Видишь? — спросила Марина. — Мы были мертвы задолго до выстрелов. Судьба просто нажала на курок раньше, чтобы избавить нас от мучений.
Реальность снова дернулась. Новая сцена.
Роман входит в спальню. Видит их. Но вместо ружья он просто оседает на пол и начинает плакать. Тихо, по-бабьи подвывая. Любовник убегает. Марина кричит, обвиняет его в слабости. Развод. Суды. Пьянство. Ромка спивается за год, замерзает в сугробе под забором. Марина выходит замуж за любовника, который начинает бить её через месяц.
Сотни вариантов. Тысячи исходов. И ни в одном из них не было счастья. Этот дом был проклят не смертью, а их жизнью.
Я подошел к окну, завороженный тем, что творилось снаружи. Это было похоже на безумную картину сюрреалиста.
Не было ни улицы, ни соседских домов, ни города. Дом парил на огромном куске скалы, дрейфующем в багровом, воспаленном небе. Вокруг, в фиолетовой дымке, висели другие такие же острова, куски зданий, больничные палаты, обломки мостов. Между ними, в нарушении всех законов физики, летали серебряные сферы. Они проносились с жутким свистом, оставляя за собой инверсионный след.
Внизу, в бездонной пропасти, вращались гигантские шестеренки размером с небоскреб, перемалывая серую пыль, попадавшие куски.
— Где мы? — прохрипел я, чувствуя, как разум отказывается воспринимать эту геометрию безумия.
— В месте, где время не имеет значения, — ответила Марина, подойдя ко мне вплотную.
От неё пахло холодом межзвездного пространства.
— Это мой личный ад. Моя клетка. Я создала её из своего чувства вины, и теперь не могу уйти. Те сферы… они стражи. Они ищут беглецов.
Она повернула меня к глухой стене в коридоре. Там, где раньше висела картина с пейзажем, теперь проступал контур двери. Она была высокой, обшитой черной, матовой кожей, с ручкой в виде человеческой кости. Дверь вибрировала, издавая низкочастотный гул, от которого дрожали зубы.
— Я не могу её открыть, — появились истеричные нотки в голосе Марины. — Мертвые не могут открывать двери в Новое. Мы привязаны к старому. Нам нужна плоть. Нам нужна теплая рука. Нам нужен проводник.
Она поглядела на меня с надеждой.
— Помоги.
— Ты что, я не могу… — попятился я. — Я хочу проснуться! Отпусти меня!
— Ты не понимаешь! — исказилось её лицо, снова превращаясь в ту кровавую маску, которую я видел на кровати.
Кожа лопнула, обнажая разбитый выстрелом череп. Глазница вновь опустела.
— Если я останусь здесь, Рома тоже останется. Он там, снаружи, висит в пустоте! Мы будем кружиться здесь вечно! Ты должен помочь нам! Впусти меня!