— Но как…
— Я стану тобой, а ты, мной. Вместе мы войдём… Ты проведёшь меня.
— Я… Я не могу так.
— Больше некому помочь, Паша. Спаси нас. Не дай нам здесь остаться навсегда.
— Ну… А что там, за дверью?
— Там? Там начало и конец. Жизнь и смерть. Покой и новый шанс…
Я сглотнул вязкую слюну, лихорадочно размышляя. Мне было чертовски страшно, но бросить вот так её я не мог. Просто не мог.
— Хорошо. Ладно.
— Ты даёшь своё согласие? — уточнила Марина.
— Ну… Да, я даю своё согласие.
Прежде чем я успел среагировать, она шагнула не ко мне, а в меня. Это было похоже на удар током в тысячу вольт. Меня словно окунули в ванну с жидким азотом. Я почувствовал, как её сознание, холодное, липкое, чужеродное, просачивается в мои нейроны. Мои мысли смешались с её воспоминаниями. Вкус дешевого вина, боль от пощечины, страх, оргазм, звук выстрела, темнота, печаль и радость.
Я потерял контроль над телом. Моя рука… Нет, наша рука, поднялась помимо моей воли. Я чувствовал, как сокращаются мышцы, но команду отдавал не я.
— Давай, Пашенька, — прошептали мои собственные губы, но интонация была её, женская, заискивающая. — Просто поверни ручку. Умоляю тебя. Прекрати всё это.
Я шагал к двери, как марионетка. Ноги казались деревянными. Сердце колотилось так, что казалось, ребра сейчас треснут. Я пытался остановиться, упереться пятками в пол, но тело шло вперед с неумолимостью танка. Пальцы обхватили костяную ручку. Она была ледяной, обжигающей.
— Спасибо, — прозвучало у меня в голове.
Ручка повернулась с влажным хрустом, напоминающим перелом сустава. Дверь распахнулась. За ней не было ни коридора, ни другой комнаты. Там оказалась лишь ослепительная, плотная белизна. Густой, молочный туман, который клубился и тянул к нам свои щупальца. Из этого тумана доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах: далекий, монотонный гул и скрежет металла о металл, как будто вращались вселенского размера шестерёнки.
— Идем, — скомандовала Марина внутри меня.
Мы сделали шаг. Туман ударил в лицо, забивая легкие, лишая возможности дышать. Мир схлопнулся в одну ослепительную точку. Меня рвануло назад с такой силой, будто к груди привязали трос и дернули лебедкой. Крик застрял в горле.
— Я буду помнить тебя всегда, — донеслось откуда-то угасающим эхом.
Вопя и матерясь, я вскочил на ноги, преодолевая разом расстояние до стены, с силой шлёпая ладонью по выключателю. Под потолком зажегся яркий свет, ослепляя меня на какое-то время. Тяжело дыша, проморгался и увидел…
Я не увидел абсолютно ничего. Смятая постель, и всё. Мертвецы отсутствовали. Не было Марины. Не было моего брата. Я находился один в комнате.
С облегчением переведя дух, думая, что мне всё привиделось, или приснилось, я поднёс к лицу ладонь, чтобы утереть пот, и замер. Моя рука была выпачкана в крови. Я вспомнил, как пытался ощупывать то, что лежало рядом, и наткнулся на нечто липкое, влажное. Значит, выходило так, это всё не являлось бредом. Но откуда взялась кровь, если фантомы исчезли? Точнее, почему она осталась на моей руке, голове с волосами, и на выключателе, по которому я ударил ладонью.
В ту ночь я так больше и не уснул. До самого утра просидев со светом на кухне, я пил кофе и курил сигарету за сигаретой, со страхом прислушиваясь к малейшим звукам, вздрагивая от любого скрипа. Мертвецы, или призраки, кто они там были на самом деле, больше не появлялись.
Вот только, интересно, почему я их видел ночью, когда убийство произошло почти в обед? Снова вопросы. Наверное, потому что ночное время более благоприятно для таких вот сил. По крайней мере, я так думаю.
Я продолжал сидеть на кухне, сжимая кружку так, что побелели костяшки пальцев. Солнце медленно вставало, заливая комнату серым, безжизненным светом зимнего утра. Но этот свет не приносил облегчения. Он лишь высвечивал грязь под ногтями и засохшую кровь на моей руке. Я тер её губкой, тер до мяса, сдирая кожу, но бурые пятна, казалось, были не на поверхности, а где-то глубже, под эпидермисом.
В то утро я понял одну страшную вещь. Они не исчезли с рассветом. Просто они стали невидимы. Я чувствовал их присутствие за спиной, когда наливал воду. Я видел боковым зрением, как дрожит занавеска в гостиной, хотя окна были закрыты. Дом изменился. Он впитал в себя их агонию и теперь был сыт.