Окажись я на месте таинственных похитителей, то, услышав последнюю фразу бывшего омоновца, не только отпустила бы Элю и Хуана целыми и невредимыми, но еще и сделала все возможное, чтобы успеть добежать до канадской границы.
– Ну, что. – Анатолий Васильевич Меранский прикурил «беломорину» от протянутой племянником зажигалки. – Не ожидал здесь такого?
– Да уж, дядюшка! – Виктор Крешин восхищенно крутил головой, так и не погасив зажатой в аристократической руке зажигалки. – Умеешь ты, мягко говоря, огорошить. А я-то думал, что в своей вотчине каждый уголок знаю. Но это!.. Даже представить себе не мог. Когда ты успел такое отгрохать? И так, чтобы я не узнал?
– Я? Боже меня от такого сохрани, Витюша. Я чист перед тобой, аки младенец. – Довольный дядюшка жестом гостеприимного людоеда распахнул перед Крешиным очередные двери. – Это даже не «застойное» наследство. На здешнем объекте еще во время оттепели зэки вкалывали. И все подрасстрельные. Построили, и тут и остались. Точнее, их оставили. На некоторое время. Точнее, кто сколько выдержал. Я всего лишь организовал здесь небольшую перепланировочку. И представляешь, когда одну стену ломали – гильзу от снаряда нашли. А в ней записка: ЗК номера такие-то строили этот долбаный бункер…
– Надеюсь, мои рабочие, делавшие перепланировочку, здесь не замурованы? – криво улыбнулся слегка побледневший олигарх. – Я, знаете ли, квалифицированными кадрами разбрасываться не привык… Хоть и капиталист проклятый.
– Пустое беспокойство! – Отмахнулся Анатолий Васильевич и, глядя как краска возвращается на лицо племянника, добавил: – Твоих рабочих я не привлекал. А какое тебе дело до остальных?.. Шучу-шучу, не вздрагивай.
– Теперь я понимаю, какой у тебя в моем комбинате личный интерес, – пробормотал Крешин.
– Нет, племянничек, ничегошеньки ты еще не понимаешь, но – обязательно поймешь. Объект, как говорится, полностью готов к эксплуатации, и кое-какие проекты мы уже начали проворачивать. Но для дальнейшего развития нам необходима твоя помощь.
– Так вы хотели объяснить, какая роль во всем этом отводится мне? И что я буду иметь с этой головной боли? – пробормотал Крешин, основательно подавленный увиденным.
– Вот она – гримаса капитализма, – глубоко вздохнул Анатолий Васильевич. – Все на деньги переводишь, Витюша? А как насчет продвижения прогресса и бескорыстного служения человечеству? Ладно, не оправдывайся. Будет тебе барыш за твою головную боль – лекарство от этой самой головной боли. И не только. Согласен?
– Согласен, только с условием… Не трогайте ее. Она не будет болтать. Я знаю.
– Ба, племянничек, с чего ты взял, что я собрался трогать твою новую… – Анатолий Васильевич Меранский скривился, будто только что спровадил в рот горсть клюквы.
– Не трогайте. Я очень прошу. Очень. – В голосе племянника зазвенела непривычная дядюшке сталь.
– Ну-ну. Не надо дуться. Я уже и забыл о ней. – Меранский шутовски замахал руками.
– Но я не забуду, – глядя прямо ему в переносицу, отчеканил олигарх. – И о вашем обещании – тоже.
Утро застало нас бодрствующими. Никто не ложился. Все упорно ломали головы, кроме всего прочего, пытаясь понять, почему Крешин отпустил меня – еще один козырь в своей жестокой игре? Голова у меня шла кругом. Я никак не могла логически объяснить его действия. Но все это могло подождать. Сейчас важнее всего было найти ответ на другой вопрос: что делать? В обсуждении вечного вопроса российской интеллигенции приняли участие все присутствующие, и даже спешно вызванный на подмогу дядя Леня, которого мы полчаса продержали под дверью, задавая каверзные вопросы, дабы убедиться, что это действительно он.
В результате ночных препирательств мы так и не пришли к единому мнению. Выходить на Крешина не имело ровно никакого смысла. Он сам выйдет на нас. Или не выйдет. Все ведь и так ясно, как божий день: жизнь своих детей в обмен на здоровье детей чужих. Судя по маминому осунувшемуся лицу, Эля однозначно была причислена к «своим детям». В отличие от Хуана, который никогда не станет для нее своим.
На отца я старалась не смотреть. Это была почти непосильная задача для сидящих вокруг круглого кухонного стола, за которым мы устроили военный совет. И все-таки мне удавалось почти до самого конца отводить глаза. Так что, поймав, наконец, отцовский взгляд, я была неприятно поражена его жестким, скорее, даже жестоким прищуром. На секунду показалось, что он стоит у рубильника электрического стула, к которому накрепко привязан Виктор Крешин, и рука, сжимающая деревянную рукоять, уже начала неизбежное движение вниз.