– Именно.
– Но как она выглядит изнутри?
Хасимото протянула руку и коснулась верёвок, обвязанных вокруг картины.
– О, это самая изысканная, самая красивая.
– Тогда почему вы…
– Или! Кто знает – может быть, это самая ужасная картина. Может быть, самая что ни на есть уродливая.
– Так какая она?
– Я никому не скажу. Но я открою, что на картине изображена женщина.
– И как она называется?
– Или! Может быть, это и не женщина. Может быть, это мужчина. Знаешь, как я называла её?
– Как?
– «Мать глядит вниз на землю и плачет». А знаешь почему?
– Нет.
– А хочешь узнать почему?
– Да.
– Именно. – Она снова рассмеялась и вытолкала меня из студии. – Жди здесь. Мне нужно зайти в туалет. Моё проклятие – мочевой пузырь как у карликового пуделя. – Она закрыла дверь. Я ждал. Я готов был поклясться, что она снова принялась говорить сама с собой, но я не мог разобрать ни слова. Потом дверь открылась, и на площадку вышла Хасимото в паре круглых очков в красной оправе на носу. Она быстро прикрыла за собой дверь и протянула мне руку. – Проводи меня до машины.
Я взял её под руку и вывел на улицу. У тротуара было припарковано несколько машин: мамин фургон, «Фольксваген» миссис Сэдли, старая папина «Хонда» и «Феррари», закрытая чехлом. Хасимото указала на закрытую «Ферари».
– Вот эта мне нравится, – заметила она.
– А вы знаете, что там внутри? – спросил я.
Хасимото отрицательно покачала головой.
– А хотите знать?
– Ха! – хохотнула Хасимото. – Ты мне нравишься, дружок! Чмоки! Чмоки!
На дороге показался красный «Линкольн Таун Кар». Она пожала мне руку и села в машину.
12
Смелая идея Джоанны
Я попытался припомнить, с чего это мне взбрело в голову выйти на улицу. Хасимото действительно удалось отвлечь меня от чувства вины, но как только она скрылась из виду, оно обрушилось на меня с прежней силой.
Из-за меня Эвертон потеряла работу. Из-за меня умер мистер Шорби. Из-за меня столкнулись две машины. И даже Джоанна проиграла в «Монополию», чтобы я мог выиграть. Мысленный список последствий моих желаний показался мне едва ли не тяжелее бутылочки у меня в кармане. Я чувствовал себя страшно уставшим. Вытащив бутылочку из кармана, я тупо уставился на неё.
– На что это ты смотришь? – раздался голос у меня за спиной.
Я резко обернулся. На лестнице, в тени дома, сидела Джоанна. Выйдя на улицу, я сначала её не заметил, но теперь быстро сунул бутылочку обратно в карман.
– Ты должна со мной вежливо разговаривать, – заметил я.
– Я и разговариваю вежливо, – фыркнула Джоанна. – Если хочешь большего, придется тебе одолеть меня не только в «Монополию».
Я осторожно шагнул к ней, как если бы приближался к шаткой и ненадёжной клетке с медведем.
– Что ты здесь делаешь?
– Просто вышла проветриться. Иногда мне нужно отдыхать от мамы. Она доводит меня до белого каления.
– Разве можно так говорить о…
– О ком? О больной? О человеке, у которого рак? От того, что она болеет, с ней ничуть не легче и достаёт она не меньше, – засмеялась Джоанна. – Иногда даже больше. Она повернута на идее позитива. «Давай смотреть на жизнь позитивнее, Джоджо. Улыбнись, детка!»
– Джоджо. Она тебя всё время так называет?
– Да, и если ты хоть раз назовёшь меня так, забудь про наше пари. Я тресну тебя с такой силой, что твои зубы будут собирать всю дорогу отсюда до морга.
– Отродясь не видел таких сердитых людей, как ты, – покачал я головой.
– Заткнись.
– Ты давно здесь живёшь?
– На полгода дольше, чем ты. А тот чокнутый на последнем этаже здесь целую вечность живёт.
– Доктор Мандрагора?
– Да, но если он доктор, то я твоя фея-крёстная. Брэкли въехали сюда за месяц до тебя, итого недель шесть назад.
– Что ты о них думаешь?
– Ну как, они смешные, но занятные. Всё равно, как если твои соседи Кардашьяны. Они наверняка свалят отсюда в ближайшем будущем. Да и вы наверняка спите и видите, как съедете.
– Мы обсудили такой вариант. Но нам деваться некуда. Папа ухитрился подписать договор аренды на год.
Джоанна покачала головой:
– Ого. Готова поспорить, что вы первые за историю Брайт-хауза, кого удалось развести на такое.
– Да уж, переговорщик из моего отца так себе.
– Отстой. – Она закатила глаза: до нашего слуха донеслись звуки гавайской музыки. – А ещё тут живёт этот Джимми Хайд, вот уже пять лет и один месяц ровно.
– А он тут что забыл?