– По вам не скажешь, что вы так уж долго работали.
Хасимото поморщилась, как будто откусила кусок лимона.
– Что ты хочешь сказать?
– Я про вашу одежду. Белые перчатки, белые сапоги, всё это. На вас ни пятнышка краски.
– Неужели женщина не может переодеться?
– Я не хотел ничего такого сказать. Я просто, как сказать, высказал своё наблюдение.
– Значит, ты любишь совать нос не в своё дело? Если бы я это знала, ни за что бы не пригласила тебя в мою студию.
– Да не сую я никуда нос!
– Как же нет, когда ты рассматриваешь, во что я одета, чтобы выяснить, работала я или нет. Я-то думала, мы друзья, Габриэль Сильвер!
Она повернулась ко мне спиной и заперла дверь студии на ключ, а затем решительно прошла мимо меня.
Я постоял рядом с её дверью, прислушиваясь. До меня донёсся негромкий перестук, как будто внутри кто-то ходил. Я был уверен, что мне не послышалось.
Я взбежал наверх, к квартире Джоанны, и постучал в дверь. Мне пришлось стучать не меньше минуты, но в конце концов Джоанна открыла дверь.
– Уходи! Я не хочу с тобой разговаривать!
– Я хочу вломиться в студию Хасимото, – заявил я.
– Что? О чём ты говоришь?
– Я хочу проникнуть в её студию, пока её там нет.
– Теперь ты решил заделаться похитителем картин?
– Нет, просто хочу осмотреться. Поможешь?
– С чего бы мне этим заниматься?
– Не знаю. Просто я подумал, что тебе не помешает… ну, это… отвлечься.
– От чего?
– От беспокойства за жизнь мамы.
Джоанна сжала зубы и уставилась на меня. Уверенный, что она меня треснет, я внутренне приготовился вытерпеть удар. Вместо этого она сказала:
– Подожди, сейчас обуюсь.
Мы спустились по лестнице и молча остановились возле двери студии. В этот момент из своей каморки вышел Алехандро, держа в руке гаечный ключ и паяльную лампу. Увидев нас, он улыбнулся.
– Вы когда-нибудь заделаете дыру у нас в потолке или нет? – спросил я.
Алехандро пожал плечами. Когда он ушёл, мы снова принялись подслушивать под дверью Хасимото. Теперь у меня не осталось сомнений. Внутри точно был кто-то или что-то.
– Слышишь? – прошептал я.
Джоанна кивнула.
Мы услышали звук открывшейся и закрывшейся двери. Потом воцарилась тишина.
– Кто бы это ни был, его уже там нет, – сказала Джоанна и вытащила меня на улицу. – Интересно, может быть, в студии есть тайная дверь, о которой мы не знаем?
Мы с Джоанной обошли дом. Хоть мы ни разу не замечали ещё одной двери, но поискать стоило, чтобы знать наверняка.
Двери не обнаружилось.
– Кажется, сегодня мы никуда не проникнем, – проговорила Джоанна.
Мы сели на ступени крыльца.
– Как твоя мама? – спросил я.
– Не очень. Одно время казалось, что она в полной ремиссии.
– А что это?
– Ремиссия – это когда рак побеждён. Но он вернулся. И распространился. На почки. Так что это четвёртая стадия.
– А это плохо?
– Четвёртая стадия – значит, шансов на выздоровление почти нет. Значит, Мандрагора был прав. Моя мама сломана. И починить её нельзя.
– Да не верь ты ему!
– Это правда. Она сломана. И никто не может ей помочь.
Я смотрел на асфальт, мысленно отматывая время назад.
– Я мог.
– Что ты мог?
– Я мог ей помочь. Мог пожелать, чтобы она исцелилась.
– Да, ты мог.
– Ты тоже об этом подумала, да?
– Ну, разумеется. Ты мог пожелать, чтобы ей стало лучше. Или продать бутылочку мне, чтобы я это пожелала. А теперь ей не лучше, ей намного хуже.
– Но если бы ты попросила меня пожелать ей выздоровления, это же значило бы, что кто-то заболел бы раком.
– Откуда ты знаешь? А может, этот кто-то, ну, руку сломал бы? Или просто палец вывихнул? Смотри сам, ты попросил пиццу, а получил аварию. Это не равноценный обмен!
– Верно, но…
– Но что? – Джоанна почти кричала. – Ты боялся, что поможешь моей маме и навредишь кому-то другому. Но знаешь что? Знаешь, что волнует меня? Отказавшись помочь, ты тоже сделал выбор. Ты выбрал смерть моей мамы. Предпочёл незнакомого человека моей маме!
Джоанна ушла. Я остался сидеть на крыльце, провожая взглядом случайные машины. В каждой машине сидел незнакомец или даже два. Люди, с которыми я никогда не встречался. Неужели я предпочёл этих людей миссис Сэдли?
Теперь это не имело значения. Всё равно бутылочки у меня не было. И стало ясно, что Джоанна будет ненавидеть меня веки вечные. Если только…