Рама, в которой был закреплён холст, стукнула Генри по голове и треснула. Я услышал звук рвущейся ткани и хруст ломающегося дерева. Окончательно потеряв равновесие, я упал поверх Генри и картины, ещё сильнее разорвав её.
Прошло несколько секунд, прежде чем у меня прояснилось в голове. Над нами стояли Джоанна и Хасимото, глядя на уничтоженное произведение искусства.
– Моя прекрасная картина! – взвыла Хасимото. – Вы сломали её! Она сломана, и её теперь не починишь!
23
Я принимаю решение
Мы стащили с Генри разорванный портрет матери Джоанны в сломанной раме. И, дорогой читатель, ты, наверное, ждёшь, что я испытывал страшную неловкость. Но на деле Джоанна так разозлилась, что для моих чувств в этой комнате просто не осталось места.
– Я рада, что мы её сломали, – прошипела Джоанна, яростно глядя на Хасимото. – Это моя мама, не ваша. Моя мама. Когда она умирала. Вы даже не спросили разрешения.
Хасимото прижала к себе сломанную картину, будто это был её больной ребёнок.
– Сотни часов. Может быть, даже тысячи. Это должна была быть моя величайшая работа.
– Ваша величайшая работа? – переспросила Джоанна. – Её даже не вы написали. Готова поспорить, что это всё его кисть! – Она указала на Джимми Хайда.
– Интересно, нельзя ли её как-нибудь сшить? – задумалась Хасимото.
– Я вам не позволю, – твёрдо сказала Джоанна. – Я заберу её с собой. А вам я её не оставлю.
Хасимото посмотрела на Джоанну, вздохнула и легла на пол.
– Вообще ты совершенно права. Я её не писала. Я ни одной картины не написала. Все они принадлежат кисти Джимми.
– Кто бы сомневался, – буркнула Джоанна. – Он делает всю работу, а вам достаётся вся слава. Надеюсь, вы ему хотя бы платите.
– Плачу? Конечно же, я ему не плачу. Он не наёмный работник. Он мой муж.
– Вы женаты?
– Конечно, женаты. Я люблю его. Как его можно не любить? Взгляните на это.
Она погладила разорванный холст, с которого смотрел на нас портрет миссис Сэдли.
– Тогда почему бы вам не рассказать всему миру, что он делает всю работу, чтобы и слава досталась ему?
Джимми сел рядом с Хасимото, взял её за руку и покачал головой, глядя на нас.
– Я пыталась, – грустно сказала Хасимото. – Но он заставил меня пообещать не делать этого. Он предпочитает анонимность. Правда, милый?
Джимми улыбнулся и кивнул.
– Анонимность, – проговорил он чуть слышно.
– Мой анонимный гений. Он говорит, что радость ему приносит сама работа. Творческий процесс. А мне радость приносит… внешняя сторона. – Она поцеловала Джимми руку. – Я – воплощение внешней красоты. А мой Джимми – красоты внутренней.
Она рассмеялась.
– Моя фамилия в замужестве вовсе не Хасимото. Я миссис Хайд. Хитоми Хайд. Но с таким именем из продажи картин не устроишь шоу. Знаете, я занималась искусством долгие годы. Делала то же самое. Заворачивала полотна. Но из этого ничего не выходило. Это никого не трогало. А потом я встретила Джимми. Он писал картины для туристов на Гавайях. Сидел на тротуаре в Вайкики – и такую красотищу творил! На старых картонках, на фанере. Но гениальность ни с чем не спутаешь. Мои завёрнутые картины никого не интересовали, покуда внутри не скрывалось такой красоты. Как только я скрыла под тканью одну из прекрасных картин Джимми, люди почувствовали странную силу, исходящую от неё. Сама живопись таилась от глаз – никто не видел аккуратных мазков его таланта запечатлевать жизнь – но они чувствовались даже сквозь слой ткани, под опутавшей их верёвкой. – Хасимото повернулась к нам. – Вы будете хранить наш секрет?
– Наверное, – сказал я. – В конце концов, люди в галерее покупали не только его живопись, но и вашу обёртку. Это часть тайны притягательности этих картин, так?
– Да, дружок, – улыбнулась Хасимото. – Это часть тайны.
– Значит, это вы любите гавайскую музыку?
– Что?
– Музыку. Гавайскую музыку.
– Да, я. Я выросла в Гонолулу. Я слушаю музыку, пока он работает.
Я внимательно посмотрел на картину и вспомнил, где видел именно этот образ – это было в тот день, как мы переехали в Брайт-хауз. Я видел миссис Сэдли у окна и тогда же приметил Джимми Хайда, который смотрел на неё, держа в руках блокнот и карандаш.
Джимми помог Хасимото подняться на ноги. Та отвесила Джоанне лёгкий поклон.