— И что, часто он приходит?
— Не каждый день, — вздохнула бабушка. — Но когда стучит — это всегда к беде. Те, кто открывали дверь после этого, потом или исчезали, или совсем с ума сходили. Были случаи... Мы не забыли.
— Ты серьёзно сейчас?
— Помнишь Анну Степановну? Старушку с соседней улицы, которая постоянно сидела у окна и ждала внука?
— Да, она ещё всё время на лавочке сидела летом.
— А потом вдруг перестала. Закрылась. Говорила, что к ней по ночам кто-то заглядывает. Мы думали — старческий маразм. А потом её нашли мёртвой в кресле. Лицо искажено страхом, окно настежь. И на подоконнике — следы. Но не человеческие. Будто когтями землю скребли, но не оставили ни одного отпечатка ноги.
Миша поёжился. Он чувствовал, как холод прокрадывается из-под пола. В деревенском доме, окружённом лесом, такие разговоры звучали куда реальнее, чем в городских стенах.
Он встал и подошёл к окну. Закрыл его на щеколду, на всякий случай.
— Ладно, бабуль. Я пойду спать. Завтра с утра поеду обратно.
— Я тебе постель приготовила в той комнате. Только штору не забудь задвинуть. И если ночью услышишь стук — не вставай. Что бы ни было, не смотри в окно.
— Понял, понял, — отмахнулся он, пытаясь улыбнуться.
Ночь опустилась на деревню густым покрывалом. Лес за домом шептал и стонал, будто жил своей жизнью. Миша ворочался в постели, не находя сна. Печка потрескивала в соседней комнате, придавая хоть немного уюта.
А потом он проснулся.
Стук.
Один. Пауза. Второй.
Он сел на кровати, прислушался. Может, послышалось? Сердце билось чаще, чем хотелось бы.
Стук. Снова.
Он медленно подошёл к окну и аккуратно отодвинул штору. На улице было темно. Лишь тусклая луна слегка освещала двор. И там, у самого окна, стоял кто-то.
Фигура. Высокая. Неподвижная. Лицо не разобрать — как будто чёрная пустота. Но глаза... два тусклых, бледных огонька, смотрящих прямо на него. Ни страха, ни злобы. Просто взгляд. Пронзающий до костей.
Миша резко отпрянул. Штора задвинулась обратно. Он в панике бросился в постель, натянул одеяло до подбородка и пытался не дышать.
Стук больше не повторился. Но всю оставшуюся ночь он чувствовал, как кто-то наблюдает. Непрерывно. Снаружи. Из темноты.
Утром бабушка поставила перед ним завтрак — горячую кашу и чай.
— Видел? — спросила она, не глядя на него.
Миша не ответил. Лишь медленно кивнул.
— Вот и не говори больше, что это сказки.
Он больше не спорил. И в деревню больше не возвращался.
Шёпоты под гипсом
В еловом лесу к югу от старой пригородной ветки лежит кирпичный корпус бывшей туберкулёзной больницы 1950‑х годов постройки. После серии коротких, будто преднамеренно локализованных пожаров и исчезновения дежурной медсестры архив закрыли, пациентов перевели, а здание — заморозили. Формально. Фактически его не успели законсервировать: окна выбиты, часть крыши провалилась, рентген-кабинет пуст, но подвал заперт ржавыми дверьми. Местные обходят место стороной. Говорят, в ветреные ночи в коридорах снова звен...
— Андрюх, у нас есть шанс снять то, что никто не снимал! — голос Кирилла шипел в телефоне, как разряженная рация. — Ночная вылазка в тубдиспансер. С ветровыми датчиками, тепловизором и инфракрасом!
Андрей потянулся, глядя на тусклый экран ноутбука. Он снимал тревел-хоррор ролики «для своих», но рост канала застопорился. Ему нужна была бомба — ролик, после которого подписчики поползут вверх, как плесень по сырой стене.
— Мы не одни? — уточнил он.
— Я беру Лену — она звук и свет. И ещё местного: дед Емель — бывший сантехник больницы. Проведёт коротко, покажет входы, и домой. Дальше сами.
Андрей вздохнул. «Сами» — всегда плохой знак. Но клики нужны. Он согласился.
Лес глотал фонари. Иней блестел на сухих стеблях сорной травы. Когда из темноты выросло пятно кирпича, Лена включила боковую панель света; луч прошёлся по облупленным буквам: «ГОРОДСКАЯ ПРОТИВОТУБЕРКУЛЁЗНАЯ БОЛЬНИЦА №4».
Дед Емель, сутулый, в старой армейской шинели, ткнул кочергой в цепь на двери приёмника.
— Замок не держит. Снизу пустота. Сапогом прижмёте — пролезете. Только в подвал не суйтесь. Там лифт клином встал. С тех пор как Агата пропала.
— Какая Агата? — спросила Лена.
Дед сплюнул.
— Медсестра. Ночную пересменку ждала, да не дождалась. Нашли повязки перемотанные. Будто кто-то изнутри пытался выбраться. Да и чертыхаться хватит. Я пошёл.
Он растворился в темноте быстрее, чем камера успела перестроиться. Кирилл хмыкнул: