— Отличный тизер: «Старик предупредил — и исчез». Пошли.
Коридор тянулся в глубину, запах мокрой штукатурки, плесени и чего-то кисло-медицинского смешивался в удушливый коктейль. По стенам висели обугленные пятна, где некогда были таблички отделений. Лена поставила направленный микрофон: шум — низкий, постоянный, будто далёкий вентиляционный гул. Но здание обесточено.
— Проверяю фон радиации, — пробормотал Кирилл. Прибор пищал в норме.
Андрей подвёл камеру к стойке регистрации. За мутным оргстеклом лежали карточки. Он вытащил одну: «Пациент: Ковалев Р.И., возраст 7, палата Д-12». На обороте размазанный отпечаток маленькой руки — и царапины: «мама не пускают».
— Это пойдёт в вставку, — тихо сказал Андрей.
Из дальнего коридора донёсся глухой металлический лязг. Кирилл повернул тепловизор.
— Ага… там что-то тёплое. Нет, погоди… Интерференция? Лена, дай свет!
Луч лёг на медпункт. На каталке сидел гипсовый учебный манекен для наложения повязок. Только гипс был свежим, влажным блеском. И в нём, на уровне запястья, отпечаток руки — глубоко вдавленный, как в мягкое тесто.
— Этого утром не было, — прошептала Лена. — Я видела фото с городской группы. Манекен голый стоял.
— Снимаем крупно, — выдохнул Андрей.
На указателе стрелка «Д» вела через переходную галерею. Стёкла выбиты, в рамах — льдинки. За стеклопакетами шуршал лес.
Детские палаты сохраняли цвет: бледно‑мятные стены, выцветшие зайцы и облака. Кровати без матрасов, сетки провисли, как паутина. В углу стоял ростомер в виде жирафа, шея которого треснула пополам.
— Запись идёт, — шепнул Кирилл. — Давайте вызов сделаем. Типа сеанс связи. Подписчики любят.
Андрей поставил камеру на широкий план.
— Если кто‑нибудь здесь есть… мы не навредим. Мы хотим узнать, что случилось с детьми. С Агатой. Дай знак.
Долго ничего. Потом микрофон Лены поймал тонкий, почти ультразвуковой писк — как если по стеклу провести ногтем. Писк повторился тремя короткими импульсами. Кирилл вскинул тепловизор: в дверном проёме на мгновение возникла форма — маленький рост, голова, вытянутая рука. Температурный контраст — минус шесть градусов к окружению. Контур исчез.
Лена всхлипнула:
— Я записала! Я записала это!
На стене, где был нарисован жираф, шевельнулась краска. Жёлтое пятно вспучилось, треснуло, и из подслоя выступил белёсый след — отпечаток ладони. Такой же, как на карточке. Рука повернулась вниз, указала в коридор.
Дверь архива была обгоревшей, но не запертой. Внутри высились шкафы с карточками, многие распухли от сырости. На столе лежала перевёрнутая кружка с засохшим чаем и металлический штамп «ВЫПИСАН».
— Лена, подсними на макро, — Андрей осторожно перебирал папки.
Нашёлся тонкий «Журнал дежурств — Ночное отделение». Несколько страниц вырвано. Оставшееся: фамилия «Завадская А.Г.» — та самая Агата? Напротив даты последнего дежурства стояла помета «Не вышла на связь. Проверка лифта».
Под журналом лежала стопка бланков «Согласие на иммобилизацию гипсом» — детские подписи, криво, печатными буквами. Почти у всех — дописки красным карандашом: «по решению врача Штольца». Некоторые строки перечёркнуты.
— Нравится? — отозвался Кирилл. — Маньяк-ортопед?
Андрей прочитал вслух: «При подозрении на туберкулёзные поражения костей назначать пролонгированную гипсовую фиксацию». Но сроки фиксации — неделями дольше нормы.
— Они держали детей в повязках? — прошептала Лена. — Пока…
— Пока они не могли уйти. — Андрей почувствовал, как по спине потёк холодный пот.
В дальнем шкафу скобяная дверца приоткрылась сама. Сверху слетела папка и ударилась о пол. Листы рассыпались. На одном — рентген кистей: кости ребёнка, но вокруг гипса — тонкие металлические вставки, петли. Будто кто‑то закреплял не сломанную кость, а… руку как объект.
На обратной стороне снимка: «Агата — убрать?». Чернила расплылись.
Переход в подвал был перекрыт жёлтой лентой, но лента сгнила. На ступенях лёд. Воздух холоднее на добрых десять градусов.
— Это плохая идея, — шептала Лена. — Дед сказал…
— Именно потому, что сказал, — ответил Кирилл. — Финал должен быть в подвале.
Лифт шахты зияла тьмой. Кабина застряла между этажами: пол — на уровне груди. В просвете висели оборванные тросы. На внутренней панели — кнопки, облезший пластик. Над кнопкой «‑1» ножом выцарапано: «НЕ ЖМИ».
Кирилл, естественно, нажал.
Ничего механического не произошло. Зато их рекордер поймал шорох, словно сухие бинты скребут по металлу. Потом — детский шёпот, многоголосый, вразнобой: «пустите… не тесно… мама… не жми…». Последнее — громче.