— Чего ты хочешь? — внезапно подал голос Лисёнок. В его зелёных глазах не было ужаса, скорее, в них мерцало любопытство, но он не приближался к огню.
— Поклянитесь, — ответила Эжени. — Поклянитесь, что никогда больше не уведёте ни одного человека в лес… без его согласия. Если кому-то настолько опостылеет жизнь, что он сам придёт к лесным духам — берите его, он ваш. Но не очаровывайте людей… не в моих землях.
— А что ты обещаешь взамен? — Ольховый король ещё пытался казаться грозным, но было видно, что пламя пугает его не меньше, чем королеву.
— Я буду беречь лес так, как только смогу. Не позволю сжигать или вырубать его. Я готова поклясться! Клянусь честью рода Сен-Мартен, клянусь своими землями, клянусь Бретанью.
— Клянусь Ясенем, Дубом и Тёрном, что ни я, ни кто-либо из моего народа не тронет никого из твоих людей, — мрачно ответил король. — Мы не станем заманивать в лес людей из этих краёв: с сегодняшнего рассвета и во все дни и ночи, что последуют за ним.
— Клянусь Ясенем, Дубом и Тёрном, — повторила королева: в глазах её стояли слёзы, но потом в них вспыхнул гнев. — Но берегитесь, ведь ночь ещё не закончилась, рассвет пока не наступил!
— Бегите! — вдруг крикнул Лисёнок, бросаясь вперёд, и всё пространство заволокло густым сизым туманом, в котором таяли звуки и голоса, терялись очертания нечистой силы. Эжени едва успела погасить огонь на пальцах, когда Леон, словно только этого момента и ждавший, подбежал к ней, схватил за руку и потащил за собой. Они неслись, не разбирая дороги, босые ноги Эжени то и дело наступали на что-то острое, и она не всегда успевала сдержать болезненный вскрик. Ветки хлестали их по лицу, словно стремясь задержать, ветер завывал в ушах, туман клубился позади и с боков, оставляя, однако, путь впереди чистым, сзади слышались крики нечисти, лай, ржание, сопение и дикий вой. Эжени выбивалась из сил, и под конец Леон уже почти тащил её на себе. Ноги болели невыносимо, вскоре к боли добавилось ощущение сильного холода, но это был добрый знак — это означало, что они выбрались из владений нечисти.
— Ничего… ничего, — сквозь зубы бормотал Леон. — Скоро холмы… скоро рассвет.
К тому времени, как они добежали до опушки, всё тело Эжени онемело от холода. Леон на миг остановился, чтобы скинуть с себя плащ и укрыть им девушку.
— Ваш оберег! — слабо воспротивилась она.
— Если они нас догонят, обереги нам всё равно не помогут.
Туман позади рассеялся, и на мгновение Эжени с Леоном увидели всю преследовавшую их свору — Ольхового короля, вновь принявшего обличье оленя, королеву фей с искажённым от злости лицом, потерявшим свою былую красоту, тяжело пыхтящего тролля, растрёпанных дриад, неуклюже переваливающихся гномов. И где-то рядом с ними неуловимо нёсся Лисёнок, нагоняя покрывало тумана.
Эжени и Леон выбежали на холм и пустились вниз. Небо тем временем стало светло-серым, с проблесками голубого, где-то далеко забрезжил розовый свет зари, и громкий крик петуха разнёсся над холмами, слившись со стоном королевы фей, полным отчаяния и бессильной злобы. В тот же самый миг у Эжени окончательно отказали ноги, и она без сил упала на землю. Леон, ругнувшись, опустился на колени рядом с ней и оглянулся на лес. Очертания лесных тварей таяли без следа, растворялись в свете нового дня и вскоре исчезли совсем. Затих злобный лай, умолкли крики, и на холмах наступила оглушающая тишина, нарушаемая только громким дыханием беглецов.
[2] Французская народная песня «Возвращение моряка», пер. И.Г. Эренбурга
Глава XVIII. Просьба о помощи
Должно быть, оберег всё-таки сработал не полностью, и какая-то часть колдовского тумана окутала собой сознание Леона, превратив окружавшую его действительность в нечто среднее между явью и сном. Он понимал, что находится ночью в лесу, в окружении существ, не желающих ему ничего хорошего, но при этом не чувствовал ни страха, ни гнева — только странное равнодушие и расслабленность. Он спокойно сидел возле дерева, созерцая хороводы дриад и сатиров, прищурившись, наблюдал за пляшущими в воздухе крошечными эльфами с их яркими крылышками и даже не противился, когда какая-то девушка, беспрестанно менявшая обличья, потянула его за собой вглубь леса. Её волосы приняли медно-рыжий оттенок, а глаза заблестели зелёным, и Леон невольно вспомнил о де Круаль. При желании можно было бы легко представить на месте лесной нечисти шпионку Кольбера и делать с ней всё… всё что угодно.
Но когда рыжеволосая нимфа уже прильнула к его губам, запуская ладонь под рубашку, блуждающий взгляд Леона встретился со взглядом Эжени де Сен-Мартен — испуганным, разгневанным, неверящим. Его точно подбросило на месте, и он быстро высвободился из рук своей спутницы, огромным усилием воли подавив желание броситься к Эжени. Её глаза были ясными и смотрели вполне осознанно — конечно же, она тоже сделала оберег, прежде чем отправиться в лес на поиски того, кто вообще-то должен был охранять её, но вместо этого сам оказался во власти чар. Леон терзался муками совести от того, что Эжени из-за него пришла к лесным духам и подвергла себя опасности, но он не мог сделать ничего, кроме лёгкого прикосновения к розетке из перьев — символа того, что оберег защищает его от чар.
Зато танец Эжени бывший капитан запомнил даже слишком хорошо. В тот момент, когда он смог пробиться через толпу лесной нечисти и увидеть девушку, она была уже почти раздета, и это вызвало в нём тревогу. Не удалось ли лешим и сатирам своими чарами добиться того, что Антуан де Лавуаль не смог сделать силой? От одной мысли об этом Леона начало трясти, но Эжени, судя по всему, вполне понимала, где она находится и что должна сделать. На её белой шее, плечах и груди, насколько мог разглядеть Леон, не было следов поцелуев или укусов, рубашка не была разорвана, да и Алиса Моро, насколько он знал, вернулась из леса очарованной, но девственной. Возможно, сатиры предпочитают общество дриад и не трогают человеческих женщин — по крайней мере, до той поры, пока эти женщины не вступят в ряды поданных Ольхового короля.
Смотреть, как женщина, которой ты должен подчиняться по долгу службы, танцует в одном нижнем белье, было чем-то постыдным, и больше всего Леона смущало то, что ему это нравилось. Он с трудом заставил себя отвести глаза от её нескончаемых плавных движений, от худого гибкого тела, едва прикрытого кружевной рубашкой, отчаянно желая, чтобы танец продолжался как можно дольше. Когда же он всё-таки закончился, Леон не смог подавить вздох, в котором смешивалось разочарование и облегчение.
Эжени сделала то, что казалось невозможным, — она заключила договор с лесными духами, освободила от их власти Мишеля Буше и Алису Моро, а потом бросилась на защиту своего стражника и своих земель. Леон сам бесстрашно глядел в глаза королеве фей, сияющей своей ослепительной холодной красотой, отказался преклонять колени перед ней и её мрачным диким королём, но храбрость Эжени, осмелившейся спорить с нечистью и даже угрожать ей, открыто проявляя свою магию, вызывала у него благоговение. Он понимал, что духи не простят подобной дерзости, и рванул девушку прочь, едва Лисёнок, по какой-то непонятной причине вздумавший помогать им, крикнул «Бегите!».
Сын Портоса дотащил свою измученную спасительницу до холма и повлёк вниз по склону, думая только об одном — как принять удар разбушевавшейся нечисти самому, как укрыть от него Эжени? Он понимал, что она может защищаться магией, но знал, что запасы этой магии не бесконечны, что девушка скоро выбьется из сил, пытаясь отразить атаку Ольхового короля и его подданных. Он в отчаянии оглядывался в поисках своей неведомо куда подевавшейся шпаги или хоть чего-то, сделанного из железа, и уже готов был вытащить из волос своей спутницы заколку, но тут раздался звонкий крик петуха, и озлобленная нечисть с яростными криками растаяла в глубине леса.
Только сейчас Леон по-настоящему ощутил, что всякие чары слетели с него, вдохнул полной грудью холодный утренний воздух и тут же закашлялся. Зрение прояснилось, и он увидел, что сидит на склоне холма, прижимая к себе дрожащую Эжени, укутанную в его плащ. Небо уже начало светлеть, на горизонте забрезжили первые лучи солнца, но трава была подёрнута инеем, и обоих беглецов колотило от холода. При виде босых ног Эжени Леон вздрогнул.