И Кларисса не выдержала. Глаза её вспыхнули алым - теперь они казались куда более яркими, чем свитер, хоть только что было наоборот, - зрачки стали подобны кошачьим; зубы в один миг обратись клыками, ногти на руках удлинились и окаменели. Кларисса закричала, и крик, вырвавшийся из её ужасных уст, походил сначала на вой, а чуть позже - на рык дикого зверя:
- Не позволю! НИКОГДА НЕ СМОГУ РАЗРЕШИСЬ ОСКОРБЛЯТЬ ПАМЯТЬ ВЕЛИКОГО ПЕРВОРОДНОГО!
- Ну конечно, я и не ждал другого... - выплюнул Брам, прежде чем отскочить и, сорвав с пояса флакон, плеснуть высвободившемуся из прекрасной девушки чудовищу его содержимое прямо в лицо.
Клариссу отбросило, будто бы в неё врезалась нагруженная под завязку фура. Лицо её вскоре начало тлеть, как от огня или серной кислоты. Но это не было ни то, ни другое.
- Свя-ята-ая-я-я-я во-а-ада-а-а-а-а-а... - протянул монстр едва послушными губами.
Глаза её лопнули и теперь стекали по полу-изъеденным щекам. Длинные волосы клоками падали на пол. А мощная крепкая челюсть пошла сетями мелких трещин.
- Я-а-а вы-ыпью-ю всю-ю тво-ою-ю кро-о-о-о-овь!!! - оно ещё пробовало размахивать длинными когтистыми лапами, но дело уже было закончено.
Абрахам Ван Хелсинг подошёл почти вплотную к вампирше - порождению древнего зла - и воткнул каким-то чудом возникший в руке кинжал чудовищу прямо в сердце. Существо, что когда-то было прелестной девушкой Клариссой, заорало тысячей голосов - даже скорее тысячей голосов в каждой из многих тысяч глоток - и в одно короткое мгновение обратилось горстью праха.
Брам спрятал кинжал в рукав.
- Господи, вот дерьмо. Прав был дед, время идёт, а эти старомодные твари не меняются. Как застряли в своём возвышенном и приторно-благородном девятнадцатом веке, так там и остались даже столетия спустя. Ну ничё, недолго осталось - человечество ещё отпразднует гибель каждого из вас. Рассвет уже скоро.
Парень бросил пачку долларов на стол и неспешно удалился. Брам не увидел, что приземлилась та аккурат возле крупного томика в твёрдом переплёте, на обложке которого тёмно-красным готическим шрифтом было выведено «ДРАКУЛА». Ничего больше разобрать было невозможно из-за слоя бурой, начинающей свёртываться крови, густо облепившей столешницу, пол и огромную витрину во всю стену, вид из которой сменился на частокол сверкающих в лучах золотого солнца высоток.
Наступал день. Чистый, молодой и шумный.
Лишь Клариссе не было в нём места. Книга её собственной жизни подошла к концу, что полностью совпал с окончанием совершенного (по её мнению) романа. Окончанием, до которого сама Кларисса так и не дочитала.
Палач
Жизнь - игра со смертью; где святость, там и грех...
Яркий диск солнца робко выглядывал из-за горизонта, постепенно прогоняя утренний полумрак. Фонари небольшого городка гасли один за другим. Пыльные улицы наводнялись звуками, движением, жизнью. Именно в такое время двери местной таверны открывались.
Немолодой трактирщик сидел у стойки и протирал дубовые кружки. Совсем скоро они наполнятся пенным хмелем либо сладким вином и будут биться друг о дружку под пьяные тосты. А пока посетителей нет, можно и отдохнуть.
Снаружи грустно завывал ветер, вселяя в грудь седовласого мужчины тревогу. Небесный скиталец будто бы уже успел узнать неизвестную человеку новость, и была она отнюдь не доброй.
Дверь скрипнула. Сотрясающие стены шаги раздались после. Трактирщик поднял взгляд и нахмурился: чернобородый громила направлялся прямо к стойке; насторожил его не сам человек -местный палач был хорошо знаком всем в этом маленьком городке, - а скорее его хмурый вид и необычайно печальные глаза.
Громила сел у стойки, не сказав и слова. Лоб его плотно покрывали складки, обнажая роящийся в голове ворох мыслей.
- Не привык таким я здесь тебя, приятель, видеть... - трактирщик первым подал голос, нацеживая в кружку лучшего пива. - Что стряслось, скажи мне?
Парой глотков расправившись с питьём, палач запросил ещё и ещё. Как в бездонную бочку, заливал он в себя огненную воду, преследуя одну цель: забыться на как можно большее время. Трактирщик тяжко вздохнул - он видел подобных людей. Однажды начав, почувствовав это тягучее ощущение забытья, они не могли просто остановиться; порой заходили слишком далеко, и их единственное спасение становилось погибелью. Возможно, так произойдёт и теперь.
Прикончив дюжину кружек пива, палач взглянул на трактирщика. В пустоте его тёмных глаз тлела всё та же грусть и скорбь. Едва ли что-то в этом мире способно хоть на толику заглушить эти чувства. Мокрые губы зашевелились, выдавливая из себя шепот: