Вот и Бонапарт как-то императором не гляделся. Но это был чужак, да еще и противник России когда-то, с непохожестью его на императора я примирился.
А вот неприятие, с которым относился к славному герою Отечества, меня угнетало. Ведь понимал: обязан любить и восхищаться полководцем. Я им и восхищался. Заочно… А при общении нечто меня в Суворове раздражало.
Но спорить больше с товарищем Гитлером партайгеноссе Станислав Гагарин не стал.
Сразу отмечу: сообразительности Суворову было не занимать. Готовясь к операции по освобождению Белоярской атомной от ядерных шантажистов, заложивших дьявольские фугасы под зловещие котлы, начиненные ураном, я поражался быстроте реакции, с которой ухватывал самоё суть ситуации, мгновенно разрешал возникавшие противоречия Суворов, и шуточки-прибауточки, которыми генералиссимус уснащал собственную речь, уже не раздражали меня более, они даже как-то украшали сию незаурядную личность.
— Знаю, знаю, сударь, — ласково улыбаясь, сказал мне Суворов после глотка крепкого чая, которым поили нас взоровцы, когда мы вернулись с Александром Васильевичем на Логиновскую ферму после ночной вылазки к объекту. — Полагаете меня никчемным и суетливым старикашкой… Не удивлен, нет-с! Но привык к подобному отношению с отрочества. Когда батюшка мой, Василий Иванович, генерал-аншеф, записал и меня, пятнадцатилетнего недоросля, в Семеновский полк, солдаты относились к вьюношу благодушно, смею надеяться, даже любили меня, но категорически считали чудаком… Да-с!
Мне было неловко от того, что Суворов отгадал мое отношение к нему, чудаком генералиссимуса я тоже полагал…
— Не смущайтесь, батенька, — ободрил Папу Стива Суворов. — Не вы, как говорится, первый, не вы и последний.
Манеры, сударь, я выработал такие… А ежели по-научному, то мимикрия, психологическая маска. Ведь хилую природу, полученную от рождения, я сумел одолеть, закалил себя отменно, приучил организм одолевать лишения, терпеть их, если хотите…
Но сознание, душу преодолеть никому и никогда не удается! И потому чудаческими выходками прятал вечные сомнения и неуверенность, они всегда были со мною, милостивый государь…
— Но как же так? — растерянно проговорил Одинокий Моряк. — Вы, Александр Васильевич, бесспорно великий полководец, который не проиграл ни одного сражения вообще… Таких воителей попросту не было в истории! Вот и Брокгауз с Эфроном пишут про вас: величайший русский полководец. Хотя офицером вы стали только в двадцать четыре года.
— Да-с, девять лет кряду тянул срочную, как бы сейчас это назвали, солдатскую лямку, — с гордостью произнес генералиссимус. — И ни одного замечания за упущения по службе, заметьте…
— И оставались неуверенными в себе? — недоверчиво спросил Папа Стив.
— Всегда-с, — кивнул Александр Васильевич. — И полагаю, что только дурак, самонадеянный фанфарон не испытывает сомнений. Вот вы, сударь сочинитель, приступая к новому роману, убеждены в том, что роман получится, что вы обязательно создадите новый шедевр русской литературы?
— Еще как не уверен, — признался я Суворову. — Сомнения уходят не ранее, нежели ставишь последнюю точку.
— Вот-вот! — оживился Суворов. — Так и в делах полководческих, увы… Да, ни разу не был побежден ваш покорный слуга, ни разу! Но это вовсе не означает, милостивый государь, что я не знал нравственных поражений и всегда выходил победителем в тех боях, которые разыгрывались в собственной моей душе.
Полководец тяжко вздохнул, махнул рукой и отвернулся.
А я вспомнил, как отличился Александр Васильевич в войне с Пруссией, командуя отдельными отрядами, прославился как лихой и отважный партизан, а спустя два года, возглавляя Суздальский полк, принялся создавать знаменитую суворовскую школу воспитания и обучения, обобщая в «Науке побеждать» собственные опыт и наблюдения, вынесенные будущим генералиссимусом из войны против Фридриха Великого.
Именно боевые действия Суворова против взбаламученных имперскими амбициями польских конфедератов, взятие им Кракова 15 апреля 1772 года решили исход войны, результатом которой случился первый раздел Польши.
Победы Александра Васильевича над турками у Гирсова и при Козлудже в 1774 году определили и заключение Кучук-Кайнарджийского мира… А Кинбурн, Очаков, Фокшаны, Рымник, Измаил?
Теперь, когда узнал от самого полководца природу его чудачеств, которые стали второй натурой генералиссимуса, я многое в облике соратника по нынешним российским делам воспринимал с изрядною долею снисходительности.