— Оставим все как есть, — сказал он, охватывая Стаса левой рукой под мышку, а правую руку товарища закладывая за собственную шею. — Через пять-десять минут здесь будет преисподняя. Двинули помалу…
Идти им пришлось немного. Уже через сотню метров Стас, который с каждым шагом чувствовал себя лучше и лучше, увидел среди деревьев стоящую на небольшой поляне телефонную будку.
Будка была почему-то круглой, раза в два выше обычной, и напоминала еще гигантский стакан в решетчатом переплетении из серебристого металла.
Штурман освободился из бережного захвата Македонского и поспешил к странному будке-стакану, мгновенно сообразив, что именно это устройство позволит им избежать ракетного удара летящих сюда боевых вертолетов.
Едва он приблизился к летательному аппарату, как в цилиндре обозначилась овальная дверь, в нее и вошел Стас Гагарин, опередив на пару шагов Александра.
Молодой штурман не знал, за сколько минут долетят ракеты до цели, Стас Гагарин не сочинил романа о ракетчиках, как сделал это старший его двойник, но космический аппарат пришельцев доставил их в Литву в тот самый момент, когда взметенные от лесного кордона изделия ударили под основание двух ядерных блоков.
Возмездие свершилось.
Случайная пуля того, кто назначен был предотвратить вселенскую месть безумца, поставила на кровавой истории, затеянной волками в Нарве, детерминантную точку.
И хотя он высился в глубине комнаты, повернувшись ко мне спиной, я сразу узнал этого человека.
Поначалу, когда подбирался к его логову, оборудованному в закрытом, конфиденциальном крыле управления Белоярки, и двумя короткими очередями из калашника отогнал хреновенькую охрану, прыснувшую в стороны, едва они заметили решительно настроенного человека с автоматом, поначалу тень сомнения-таки не оставляла меня, это точно.
От бывшего гауляйтера можно было ждать чего угодно, он и Белоярку бы взорвал ничтоже сумняшеся, обрушил бы на Урал и Сибирь без колебаний радиоактивный потоп, отдал бы американцам, японцам, австралийцам Сахалин, Камчатку, Якутию, зулусам бы подарил Землю Франца-Иосифа и озеро Селигер, индейцам племени ням-ням сдал бы в аренду парк Сокольники в Москве, дабы поставили они там вигвамы, он пошел бы на все — только бы удержать в собственных руках власть.
Власть, как и свобода, не имеет знака. Ее равно можно употребить во благо, ею можно пользоваться во имя зла. Властью обладают и Зодчие Мира, галактические боги добра, есть она и у Конструкторов Зла, сатанинских хозяев отвратительных ломехузов.
Человек, который стоял ко мне спиною, никогда не пользовался властью во благо. Он был демоном разрушения, мощным, нерассуждающим тараном, которым разномастные — и доморощенные, и заокеанские — ломехузы безжалостно разбивали российскую крепость.
И в стремлении стереть с лица Земли ненавистное им Тысячелетнее государство ломехузы зашли так далеко, что потеряли инстинкт самосохранения, не могли удержаться на грани, за которой зримо виделась Мировая война и гибель человечества.
И в это мгновенье я увидел его, это существо, принявшее облик человекоподобного демона, потерявшего право на применение к нему людских законов.
«И судья, и палач», — подумал о себе Станислав Гагарин и, не колеблясь, вскинул автомат.
В это мгновенье тот, с кем доводилось мне в давние времена сиживать за гостевым столом, повернулся.
Я успел заметить в его руке такой же, как у меня, калашник, но опущенный стволом вниз, рассмотрел гнусную кривую ухмылку, которая приводила в бешенство мою Веру, когда его являли, похмельного, на сатанинском, разнузданном теле, вспомнил миллионы бездомных по злой его воле русских людей, десятки тысяч прямо или косвенно, но по его воле убитых, о тех неродившихся в Державе миллионах младенцев, его реформами ограбленных и лишенных будущего россиянах, вспомнил о жертвах Черного Октября и Кровавого Воскресенья, припомнил в мысленном приговоре все, все — и решительно нажал на спусковой крючок.
Калашник мой излажен был на автоматическую стрельбу, но стрелок я умелый, стреляю экономно, по два-три патрона в очередь, не больше. Чувствам же разгуляться, и под их воздействием выпалить полмагазина я, естественное дело, не позволил — и судья, и палач должны быть лишены эмоций.