С памятью моей все в порядке. Я хорошо помню, что посылаю Веселову. Второй отправленный тебе посыл для пропаганды тоже. Не «Русского пульса», а токмо деятельности Товарищества Станислава Гагарина и моего творчества.
Не хочешь ли приехать в Переделкино дней на двенадцать? На полпутевки? Проезд и путевку мы оплатим.
Пообщаемся, и сам встряхнешься, походишь по редакциям.
Срочно ответь!
Елене Прекрасной и доброму молодцу — Игорю Рюриковичу — хау ду ю ду. Вера шлет поклон.
Твой Одинокий Моряк.
4 ноября 1993 г.
Глава двенадцатая
КОНЕЦ ТРЕТЬЕГО РИМА
Самое важное и основное, что мы должны… помнить, это то, что внешняя политика является только средством к цели; сама же цель заключается в одном — в пользе для собственного народа.
Внешняя политика может и должна исходить только из одного соображения: полезно ли данное предприятие твоему народу, принесет ли ему выгоды сейчас или в будущем, или оно принесет ему только ущерб?
Это — единственный критерий, из которого можно исходить. Все остальные критерии — партийно-политические, религиозные, соображения гуманности — отпадают совершенно.
Человеческие судьбы похожи на геологические эпохи, разве что протекают они быстролетней.
Есть вовсе юные горообразования, которым еще предстоит превратиться в песок и глину, существуют и старые, осыпающиеся хребты, которые, будто щетиной, поросли еловыми и буковыми лесами, облепились большими и малыми постройками биологического вида, самодовольно прозвавшего себя человеком Разумным.
Базальтовая плита, на которой умостил тысячу лет назад мещерский лесной вождь летнюю охотничью стоянку, была такого же возраста, как и возникший на ней позднее Великий город. В геологическом масштабе, известное дело…
Плиты занимали в мозаичной земной коре собственное место, скрепленные в заросших иными породами разломах достаточно прочными для сложившегося в регионе сейсмического равновесия спайками.
Подземных толчков на Средне-Русской возвышенности не наблюдалось, их не ждали и в ближайшие миллионы лет.
Только никто не ведал о том, что ум человеческий развратится до чудовищной степени и научится искусственно, по злобному закону вызывать землетрясения.
— Не забывай, Василий, что красота у Фомы Аквинского связана непременно с порядком, — наставительным тоном произнес Игорь Чесноков, он привык покровительствовать племяннику Васе Соседову, который учился вместе с ним на филфаке Ленинского пединститута и был всего лишь курсом помладше. — Форма, утверждает Аквинат, дает каждой вещи бытие, а первой формой, или идеей, является Бог.
— Помню, помню, — отозвался Василий, и процитировал: — «Собственная сущность его, то есть Бога, есть благолепие, decor»… И еще: «Бог… есть самая сущность красоты. Высшая красота — в самом Боге, потому что красота состоит в благообразии — formositate. Бог же есть самый образ, на языке оригинала — forma.» Конец цитаты.
Последние два слова прозвучали аналогично выражению: «Ну, что? Съел?!», но внутренне поморщившись от неожиданной — Игорь полагал себя эрудированней племянника Васи — учености родича, молодой дядя не собирался уступать и хотел высказаться в том духе, что Фома Аквинский признает лишь виртуальное отличие красоты от блага.
Парни стояли в центре подземного зала станции метро Новослободская, высокий свод ее подпирали стройные колонны, украшенные замечательными витражами, их создал во время оно великий художник Павел Корин.
К девяти часам утра ребята ждали однокурсницу Татьяну Шелехову, чтобы отправиться втроем на выставку «Арт-дерьмо-93», очередную пощечину измордованному маскультурой общественному вкусу. Студенты отнюдь не увлекались пошлятиной Смутного Времени, но молодым всегда хочется видеть все собственными глазами, быть, как говорится, в курсе.
Уже на табло вспыхнула цифра девять, побежали секунды нового часа, а Татьяны, отличавшейся, между прочим, точностью, если не королевы, то принцессы, не было видно.
Игорь, рассматривая витражи, затеял умный разговор о разнице между красотой и благом, притянул авторитетности для Фому Аквината, и тут подкатила электричка, с шипеньем раздвинула двери, Таню, выпорхнувшую из вагона, парни одновременно увидели оба, девушка, поднеся руку к глазам и на ходу поглядывая на часы, бросилась к приятелям, и тут, в пять минут десятого, началось это.