— Иди, милая, домой, чтобы люди не видели, чего не надо.
Потом повернулся к толпе:
— Чего вы зря на меня напали? Если бы я дом не купил, не жил бы здесь. А то ведь я дом купил, у меня купчая. На ней даже чернила еще не высохли. Правда, он действительно был здесь хозяином, но вот уже месяц, как он свою долю продал. И все это время никаких споров у нас не было, а теперь вдруг требует квартирную плату! Что ж, люди, это ведь не шутка. Шариат-то, ведь, не врет.
Баба-Гейдар до того волновался, что не знал, что сказать. Он только беспрерывно кричал:
— Нет, люди, я с ума не сошел. Хаджи-ага врет. Никто ему дома не продавал, дом ему я в аренду сдал.
Хаджи-ага, по-видимому, счел момент подходящим. Он сказал:
— Если так, то спросите его: где у него договор?
Он сказал это так твердо и решительно, что собравшиеся невольно повернулись к Баба-Гейдару.
— И правда, Баба-Гейдар, где у тебя договор?
Тут Баба-Гейдар в первый раз вдруг почувствовал, что у него слабеют руки и ноги. У него не было договора, и он уже считал себя погибшим. Но тут он вдруг вскрикнул голосом, в котором чувствовалась правда:
— Эй, добрые люди, Хаджи-ага имел два донга по запродажной, а потом захотел получить весь дом и всех жен своих сюда перевез...
Хаджи-ага, покраснев, перебил его:
— Ах ты этакий! О женах мусульманина перед чужими не говорят. До того состарился, что не понимаешь. Так походил бы в Рамазане послушать ваэза ахонда Р..., он бы тебя научил уму-разуму...
Но Баба-Гейдар, не обращая на него внимания, продолжал:
— Ну, вот и просил меня сдать ему дом. А мы ему верили, как хорошему человеку, и согласились, и без договора из дома уехали. А теперь, выходит, Хаджи-ага все позабыл и считает, что дом его. А если дом его, пусть покажет купчую.
Простой и честный язык Баба-Гейдара расположил уже всех в его пользу, и люди чуть не набросились на Хаджи-ага, готовые избавить общество от него, а заодно и от подобных ему людей, как вдруг Хаджи-ага, забежав вперед, крикнул:
— Купчую хочешь? Вот тебе купчая! Вот тебе и печать хезрет-э-ага...
И, быстро вытащив из-за пазухи бумагу с большой печатью, он поднял ее над головой и показал толпе.
Местный мясник Ахмед, который умел немного читать, выступил вперед. Он, хотя и не понимал смысла купчей, видел, что она по всем признакам похожа на настоящую. Он рассмотрел большую печать и сказал:
— Да, эта печать — печать хезрет-э-ага...
Тут уже людям не оставалось больше ничего делать. Услышав имя хезрет-э-ага, они подошли, а один из них, вытянув губы, сочно поцеловал печать и произнес благословение.
Было ясно: игра Баба-Гейдара проиграна. Теперь все жалели его.
— Бедный старик, хороший человек был... Помоги ему бог: плохо сойти с ума на старости лет, говорят, неизлечимо...
Баба-Гейдар все еще не отчаивался.
— Он жулик, — крикнул он. — Врет он все и только напрасно хезрет-э-ага позорит. Купчая на этот дом у меня.
Хаджи-ага спокойно сказал:
— Верно, верно. Ты при заключении сделки мне купчую не сдал. Обещал на другой день принести, да до сих пор задержал. А я обратился в Адлийе. Вот завтра, когда тебя посадят, узнаешь, кто из нас жулик.
В ответ на вопли Баба-Гейдара Мешеди-Ахмед, мясник, подошел к нему и сказал:
— Как же так он врет, когда я сам читал? У тебя написано: «Продал четыре донга дома за сумму в тысячу восемьсот туманов». Как же он врет? Продал, ну, значит, теперь живи в свое удовольствие на старости лет. А если захочешь дело открыть, иди со мной в компанию, в мою мясную. Уж это лучше всякого другого дела. На весну можем выписать из Луристана стадо баранов... Мешеди-Ахмед считал купчую совершенно правильной, и теперь он, в свою очередь, хотел, как говорится, надеть на Баба-Гейдара шапку.
Толпа разошлась. Хаджи-ага, обращаясь в последний раз к Баба-Гейдару, сказал:
— Если завтра не принесешь и не отдашь мне старую купчую, будешь сидеть. Так и знай. А если правительство будет с тобой церемониться, весь базар забастует, и все, на чьей только голове есть амамэ, снявши его, будут молить о твоем небесном наказании.
Баба-Гейдар чувствовал, что он сходит с ума. Хаджи-ага ушел во двор и запер за собой ворота.
Вокруг Баба-Гейдара остались только двое-трое безработных и внимательно его разглядывали.
Долго стоял он неподвижно на одном месте. Потом ударил по своей меховой яйцеобразной шапке и крикнул:
— Экое горе какое: ведь Хаджи-ага дом-то забрал!
И побежал домой.
Долго думали старик со старухой, что им делать, и ничего не могли придумать, только заплакали.