Двумя чашками черного кофе и валерианой или мелиссой я могу включить либо полностью отключить свой мозг. И то и другое – наркотики в прежнем, наивном смысле этого слова и обладают теми же свойствами, что и наркотики новые, хотя и слабее их. Кофеин заменяет мне кокаин, а валериана – валиум.
Дешевое австрийское вино, такое плотное и густое, что вкус даже маленького глотка цепляется за язык, лежит на нем, будто камень; плесневелый сыр, воняющий, будто компания забывших сменить носки педерастов; баварская редька… и я после недельного (!) воздержания, витающий в облаках тихого счастья. Если я не был бы так ужасно чувствителен к боли, я бы ради развития самодисциплины каждый день бил бы сам себя по яйцам. (Знаете песенку «У Гитлера одно яйцо лишь было»? Она поется на мотив «Марша реки Квай».[145]) Это помогло бы мне почувствовать разницу между мазохизмом и добровольным потреблением подобных дешевок.
С тех пор как футбольный мяч потерял душу, из всех человеческих вещей душа осталась, пожалуй, только у штопора.
«По всему двору валялись трупы всякой мелкой живности, а в углу лежал осел. Из его шеи торчала ложка – чтобы забредший ненароком прохожий мог отведать гниющего мяса». Этот осел у Лэнгдона Джонса[146] кажется мне уж очень андалузским.
Лия Фляйшман[147] ставит в один ряд немецкую манеру педантично доедать все дочиста и нацистскую полную «утилизацию» мертвых евреев, вплоть до мыла из трупов. В этом сопоставлении есть доля истины. И то и другое – параллельные каналы, сквозь которые изливается наружу одно и то же безумие.
X. Д. в порыве нигилистического вдохновения родил как-то рекламную идею: в Женеве в туалете один жирный кусок блевотины говорит другому: «Ого! Тебе тоже лучше пошлось с горчицей „Лушт“!»
Когда мне было двенадцать, меня оперировали. Меня усыпили эфирным наркозом, и, проваливаясь в забытье, я увидел темный огромный кинозал, где голос из динамиков объявлял: «Раз, два, три…» Сегодня кино настолько вошло в мою плоть и кровь, что фильмы мне снятся.
Раньше я видел обыкновенные сны. Я пытался убежать, но никак не мог двинуться с места, а преследующий меня все приближался; я летал, меня плющила, в меня вливалась огромная грязная толпа. Но уже год или два все сны, которые я помню, были как картинка из жизни. Это было как кино без названия, имен режиссера и актеров и всегда цветное. Вчерашней ночью, например, я увидел себя гроссмейстером, нанятым английской разведкой разгадывать шифры. Я работал в здании, приплывшем в мой сон из «Уикенда Остермана»[148] Сэма Пекинпы, и думал о том, что моего шахматного умения обманывать, предугадать соперника здесь недостаточно, и предчувствовал, что все эти заговоры, в центре которых я оказался, меня в конце концов погубят. Фон Плотс, особенно интриговавший против меня, был чрезвычайно похож на Смайли. Чтобы обмануть русских и показать, что я работаю совсем один, мне приходилось включать все лампы.
Какое это все имеет отношение к «Страсти Исава»? Я совершенно уверен, что усиленным сновидением последних двух-трех недель я обязан врачеванию своей печени чаем с тысячелистником, мякотью артишока и прочими растительно-лекарственными добавками. Сны, оказывается, происходят от печени, а не от мозга. Я вычитал у гомеопата Джаапа Хюберса, что печень наша и побуждает нас видеть красочные картины, оттуда и приходят наши цветные сны (заметьте, прочитал я об этом после того, как подумал про связь своих снов с тысячелистником). И это еще не все: согласно Хюберсу, в печени коренятся и наша творческая и жизненная силы, и даже мировоззрение. Когда учитель отчитывает ребенка за то, что тот не работает, а, играя, малюет в тетрадке, – это действует как удар по печени. Вообще, следовало бы собрать статистику связи рака печени с творческими способностями. Влияние же на сон обмена веществ и проветривания комнаты – дело мелкое и индивидуальное.
Члены племени сороры каждый год отрезают от своих бедер по полоске плоти, и все эти полоски, проваренные и зажаренные, съедает на ритуальной трапезе избранный юноша. Через неделю этого юношу убивают и поедают всем племенем, ведь он теперь, по всеобщему убеждению, состоит из мяса всего племени.
Рабби Вольф из Сабараца каждый вечер будто бы раздавал все свое имущество – чтобы никакой его соплеменник, не в силах терпеть голод, не покусился бы на это имущество и не стал вором. Добродетельный рабби вполне мог себе это позволить – окружающие немногим уступали ему в благочестии. Впрочем, эскимос или бушмен не нашли бы в этом анекдоте ничего странного.