Нам повезло узнать, что в их обществе есть каста жрецов, «святых людей», чей долг – жертвовать собой во имя племени. Само племя невелико, потому численность этой касты мала, съедение нами членов этой касты, носителей традиций, вызвало немалую тревогу у племени. Их законы и обычаи не кодифицированы, но передаются изустно из поколения в поколение.
Кажется поразительным, что учение этих «святых людей» невозможно описать словами; мы жили среди них, их плоть путешествовала по нашим кишкам, растворялась в нашей крови, отлагалась в наших черепах, но, несмотря на то что мы можем воспроизвести звуки их культовых песен, понять их мы не в состоянии.
Когда нами были съедены все жрецы, за исключением двух стариков, вождь племени попросил нас воздержаться от пищи некоторое время, пока эти старики не передадут древнее учение молодым – задача, которую, за исключением этих двух оставшихся, никто выполнить не в состоянии.
На этом основании мы просим у высокочтимой Академии о выделении средств на повторную экспедицию.
Промозглым апрельским вечером, когда фена, уносящего зиму, все нет и нет, когда за окном сплошная слякоть, когда безделье и тоска лезут в душу, как буджум из «Охоты на снарка»,[151] и болтовня по телефону уже невыносима, что остается делать? Остается пойти в погреб и взять бутылочку «Кроз Эрмитаж»,[152] само собой, 0,35 литра, я же не Буковский, будь то Чарльз[153] или Владимир.[154] А потом можно втянуть воздух сквозь два данных природой отверстия и пойти туда, куда они подсказывают: к стеклянному колпаку, под которым хранится сыр, – и перехватить там кусочек-другой. Что там сегодня? Корсиканский овечий сыр, рокфор, моцарелла, стилтон. Последний вымочен в хересе, англичане делают в круге сыра дыры и заливают туда херес. Я попытался повторить эксперимент с точностью до наоборот, положив сыр в вино. Вымоченный в хересе корсиканский сыр оказался неожиданно приятным, а лучшим из всех – рокфор, «логическое завершение» корсиканского (как хорошо, что у меня его всего только полтораста граммов, я проглотил его едва ли не в один прием). Опыт со стилтоном оказался неудачным, уж слишком много хереса он впитал, моцарелла слишком сильно ударяла по вкусовым сосочкам, ее сейчас только и можно было, что положить в пиццу. Я провел добрый часок за едой и питьем, само собой, не только с вином и сыром, а еще и с оливками, свежим хлебом и черным виноградом. Вечер был спасен, депрессия изгнана, буджум вышвырнут в пустоту, из которой явился, – все стало прекрасно, за исключением, пожалуй, счета за телефон.
Мне кажется, Квентин Кру[155] в его «Международной кухне» был целиком прав, когда написал: «Португальская кухня – образчик скуки и убожества, многие поколения полунищих людей, в чьей среде она бытовала, ничуть ее не усовершенствовали». Это большей частью справедливо и сейчас, однако нигде я не едал таких устриц и мидий, как на прошлой неделе в Лагосе. Скучна кухня или нет, но в тамошних ресторанах посетитель всегда найдет мидии и разиньки намного вкуснее итальянских либо французских, а гребешки со свининой в маленьком ресторанчике на главной городской площади показались моим вкусовым сосочкам верхом совершенства: я даже подобрал весь остававшийся на тарелке жир. Ассортимент здесь богаче, чем где бы то ни было, тут есть даже «морские уточки» (по-португальски они называются «персебес») – ракообразные твари, прирастающие ко дну, – разрешением их есть во время поста в Средние века пользовались, чтобы кушать в это время уток.
В Лиссабоне меня поразило беззаботное отношение португальцев к тому, что из всех белковых продуктов питания, пожалуй, самое скоропортящееся. Перед обедом мы как-то зашли в маленький ресторанчик близ площади Россио. Там на одну тарелку грудой наваливали ершей, морских усачей и «морские бритвы»[156] (местные зовут их навалхас). Мы поели в этом ресторанчике, заметив, что все их морское добро без всякого стеснения выставлено на солнце. Поели мы неплохо, хотя, в общем, на вкус в этой снеди не было ничего особенного, никакого сравнения с комделипас или амейоас.[157] На следующий день мы проходили мимо и заглянули в окно – я уверен, там на солнце по-прежнему лежал тот самый, вчерашний товар.