* * *
На поселившего Изотту дельи Атти в своем доме синьора Сиджизмондо обрушился шквал негодования. Даже сам Папа Римский Пий II отправил ему свое послание, в котором предупреждал, что если синьор Малатеста не образумится, то его ждет отлучение от церкви.
Получив это грозное письмо, гордый властитель Римини лишь расхохотался и порвал бумагу на глазах у насмерть перепуганного гонца. Даже робкие упреки жены не заставили его отступиться.
Вообще, с появлением Изотты синьора Джиневра совершенно перестала интересовать супруга. Скрывшись в дальних покоях, она проливала горькие слезы о своей загубленной судьбе. Даже на всякого рода званых обедах и ужинах главной теперь была Изотта. Поначалу девушке было очень неловко, и она отказывалась от почестей, которые ей, по приказу синьора Сиджизмондо оказывали все, как хозяйке. Но вскоре ей волей-неволей пришлось взять на себя эту роль.
Однажды, когда синьор Малатеста принимал у себя известного художника Джотто, к хозяину торопливым шагом подошла служанка.
– Синьор, – голос ее прерывался, она мялась, не зная: как сказать, – синьор… Синьора Джиневра … она…
– Ну, что там еще? – бросил Сиджизмондо. Он уже привык, что в последнее время у жены случаются истерики и нервные срывы, и он очень не любил, когда ему говорили об этом. Служанка несколько секунд молчала, словно не решаясь продолжить, а потом выпалила:
– Синьора Джиневра умерла.
Малатеста побледнел:
– Как умерла?!
Извинившись перед гостями, он вышел из зала, попутно приказав слугам привести доктора.
Синьора Джиневра лежала на кровати. Бледное перекошенное от боли лицо говорило о жестоких мучениях, перенесенных несчастной в последние минуты жизни. Тонкая рука все еще сжимала ножку изумрудного бокала.
С силой стиснув руки, Малатеста мрачным тоном приказал слугам готовить все к похоронам. Смерть жены стала для него неприятной неожиданностью, но не трагедией.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
– Смотри, любовь моя, это я сделал в твою честь! – синьор Сиджизмондо указал Изотте на строение, перед которым они стояли. Прежде это была небольшая скромна церковка. Теперь же фасад ее был разукрашен сценами из античной жизни и изображениями всевозможных мифических существ. На фронтоне прямо над входом красовалась надпись: «Святилище девы Изотты». Эту переделку по просьбе синьора Сиджизмондо сделал один из величайших архитекторов своего времени Леон Баттиста Альберти.
Малатеста ввел девушку внутрь. На возвышении, где в обычной церкви устроена алтарная часть, стояла статуя. У подножия в литом бронзовом канделябре горело множество свечей. Даже при мимолетном взгляде в глаза бросалось поразительное сходство между каменным изваянием и вошедшей в этот своеобразный языческий храм девушкой.
Синьор Сиджизмондо подвел возлюбленную ближе к статуе. Затем достал из кармана камзола необычный двойной медальон в форме двух половинок сердца. В каждой половинке были изображения Сиджизмондо и Изотты. Одну из частей золотого медальона Малатеста надел на шею возлюбленной, другую – себе. И при этом, повинуясь какому-то непонятному порыву, прочел стихотворение, что когда-то читал ныне покойной синьоре Джиневре. В тот же миг огонь свечей качнулся, словно от порыва ветра, хотя двери и окна «святилища» были плотно закрыты. В свете колыхнувшегося пламени могло показаться, что статуя, скрестившая руки на манер Мадонны, шевельнулась, на миг приложив правую ладонь к груди. Малатеста и его возлюбленная в один и тот же миг почувствовали, как горячая искра обожгла им сердца. Изотта ойкнула и испуганно прильнула к Сиджизмондо. Тот привлек девушку к себе долгим жарким поцелуем. Он был счастлив, как никогда прежде.
* * *
Слух о том, что правитель Римини перестроил христианскую церковь – жилище Бога – в языческий «вертеп» достигла Ватикана. Ярый безбожник и насмешник над церковными обрядами – Сиджизмондо Малатеста и без того уже числился среди врагов церкви и Бога. Но это последнее его деяние переполнило чашу терпения Папы. По приказу Пия II в Риме на главной площади было совершено ритуальное сожжение соломенного чучела, изображавшего собой «злобного нечестивца». А во всех больших и малых храмах Италии звучали грозные анафемы «отступнику и еретику Сиджизмондо». Не будь правитель Римини столь знатен и богат, вполне возможно он сам давно уже сгорел бы на костре стараниями святой инквизиции.