Под, имеющие под собой основания, назидания герцога Одденштейна я и не заметил, как мы прибыли во дворец.
Войдя в конференц-зал я поприветствовал короля поклоном, а он:
- Какого чёрта ты исполняешь?!
- Извините?
- Что ты вчера устроил?!
- О-о-о, - протянул я раздражённо, - я использовал экипаж.
- Знаю, ты у меня словно вольный ветер и любые ограничения грозят ураганом, но имей ввиду! Либо ты как следует восстанавливаешься, либо, клянусь, я перекрою тебе кислород!
Я молча смотрел на своего августейшего родителя, не понимая, как реагировать на этот приступ агрессивной заботы. Оставалось надеяться, что герцог Одденштейн уведёт разговор в сторону государственных дел.
- Молчишь?, - возмущался король и моему молчанию тоже, - думаю, раз молчишь, значит согласен со мной.
Тут отец подошёл ко мне, обхватил мою голову обеим руками:
- Услышь меня, Мэтью! Ты нужен мне!, - он притянул меня к себе и крепко обнял.
Такое проявление чувств с его стороны несколько сбивало с толку.
- Так, - отпустив меня, уже более спокойно продолжил король, - Мэтью, ситуация изменилась. Я уезжаю уже послезавтра утром. Тебе сейчас придётся много записать, запомнить и понять. Внимательно слушай и побольше спрашивай.
На меня, как из рога изобилия, нещадно посыпался нескончаемый поток неотложных дел, которые срочно нужно сделать и нерешаемых задач, которые необходимо оперативно решить. И писанина, рутина, бумаги, предстоящие совещания. «Дайте эркер, я выйду...», - мысленно одарил я сам себя сарказмом, потянувшись за очередным чистым листом.
Как я пережил всё это... Приехал домой, принял ванну и рухнул... Болело всё. Сегодня врач для ежедневного осмотра был вынужден приехать ко мне прямо во дворец, но ему про боли я ничего не стал говорить. Это бы помешало работе. Не мог делать ничего, а так хотелось убрать наконец бумаги... Но, не смотря на жуткую усталость и принятые лекарства, пару часов просто лежал на диване и таращился в окно. Не мог избавиться от навязчивых мыслей: «Лучше бы не видел этого письма. Зачем он пишет ей? Просто старые друзья поддерживают связь? Не могу больше... Устал... Из-за неё я стану неврастеником и параноиком, даже сам Майкл Сорендж мне не поможет. Не знаю, хочу ли я на самом деле знать, что в этом письме...? Кого я обманываю, конечно хочу! Довольно, нужно спать. Хоть периодически и не долго, но спать.».
Вечером перед отъездом Его Величество решил устроить бал. Это был мой первый после эркера бал. Тоскливо, душно, шумно, не нужно... Ближе к одиннадцати появилась она. Жаль первый этаж, - эркер породил во мне склонность к самосарказму, - она не одна. Я смотрел на неё впервые, после тронного зала. Моя душа горела огнём. Сердце билось дикой птицей, стремясь вырваться, чтобы броситься вниз и разбиться о скалы. А она... Она улыбалась ему, держа его под руку. Она уже подарила ему танец. А может пообещала весь бал целиком. Статный красавец. Офицер. Образован, богат, титулован. Что же она сделал с нами... Неужто предпочла мне Дэвида Одли. Я смотрел на них, но она всё ещё не видела меня. Жуткая, нестерпимая, такая непонятная боль обволакивала моё истерзанное нутро. Тут не поможет эркер.
Наконец наши глаза встретились. Не отрывая от неё взгляда, впервые в жизни я решился обнажить потаённый край своей души...
Скажи мне...
Наконец наши глаза встретились. Не отрывая от неё взгляда, впервые в жизни я решился обнажить потаённый край своей души и сел за рояль. Бомонд, впавший в оцепенение, весь разом онемел. Воцарилась глушащая тишина. Ошарашенная знать, чуть слышно перешёптываясь, недоумевала, меня ли видит на винтовом табурете, поднимающим клап. Для всех, кроме Майкла, было шокирующим открытием, то что я играю на рояле, и пою...:
Стой! Забери с собой больную душу,
Пусть, твой покой я больше не нарушу.
Боль, какую боль познало сердце, дайте сил!
Я не о чём ещё так небо не просил.
Зачем мне сердце, если нет тебя со мной?
Терзаний этих незнакомых жгучий зной.
Стой! Лучше убей меня, мне это не снести...
Один твой взгляд уже бы мог меня спасти.
Я дольний рай смог обрести у ног твоих.
А моё сердце может биться за двоих.
Смог все свои порывы обуздать я
Знай, властью надо мной твои объятья
В них и только в них я обретал души покой,