Будничным утром явился взволнованный Спенсер:
- Герцогиня Одденштейн, милорд.
- Где? - поставил я в тупик своим вопросом своего камердинера.
- Она ждёт вас в гостиной.
- Спасибо, Спенс.
Когда я вошёл в гостиную, все, даже базовые навыки, такие как речь, например, покинули меня. Она была в какой-то рюшчатой накидке, чуть ниже талии, из-под которой спускалось в пол лёгкое бежевое платье. Вроде бы ничего особенного, но полупрозрачный верхний слой, и некая неровная многоярусность последующих слоёв будоражили моё воображение. В вопросе этикета она удовлетворилась моим робким поклоном и начала первой:
- Я получила от вас эпистолу, которая, признаться, вызвала у меня двойственные чувства. С одной стороны было отрадно прочесть, что есть границы, переступить которые вы не можете себе позволить. Ну а с другой - немного грустно от того, что она дышала похотью и только.
- Похотью? Готов принять, как оскорбление.
- У меня и в мыслях не было оскорбить вас. Быть может формулировки не точны?
- Мои или ваши формулировки, миледи?
- Очевидно ваши.
- Я писал рискуя быть неверно понятым, так оно и вышло. Полагаю, вы давно избавились от моего неосторожного признания, а если нет, не тяните с этим.
- Ни в коем случае.
- Миледи, - я стал приближаться к ней, - не существует обстоятельств способных мне помешать удовлетворить свою, как вы смели выразиться, похоть, - я обошёл её со спины, глубоко вдохнув этот дивный аромат, - моё откровение вы прочли поверхностно. И, зная обо мне только то, что болтают барышни на балах, сделали соответствующий вывод. Мне не за что извиняться, я писал то, что чувствовал. А вы оскорбили меня. Но не тревожьтесь, я переживу.
- Боюсь вы правы, герцог. Я вас совсем не знаю.
- Как и я вас, миледи, быть может этим дышала моя эпистола?
- Быть может... Простите мне мои предубеждения.
- Ну что вы, миледи, не стоит.
- Стоит, и, быть может, вы попробуете снова?
- Вы этого хотите?, - волнительный момент, она просила меня написать ещё?
- Мну нужно ехать, герцог. Я рада, что ошиблась в вас.
На совещании в казначействе я откровенно заскучал. Как можно, имея столько реальных проблем, обсуждать такую ерунду. Я отсел в сторону и под монотонный бубнёж счетоводов стал писать новое письмо герцогине Одденштейн. Вышло уже менее предосудительно чем в прошлый раз:
Герцогиня, я с благодарностью принимаю ваше предложение попробовать написать вам снова. Сложно подобрать иные слова к уже сказанным, сказанным искренне.
Я провожаю вас взглядом, когда вы проходите мимо. Смотрю, как вы танцуете с кем-то другим. Я наблюдал, как трогательно ваш друг убирал шёлковый локон с вашего лица, гладил ваши плечи, одевая на вас вашу тальму, как он держал вашу руку, помогая подняться в экипаж. Я был свидетелем, как живо и смело вы спорили с королём. Всюду я лишь невольный свидетель. Но мне бы хотелось идти с вами рядом по саду, свободно беседуя обо всём и не о чём. Кружить вас в вальсе, забыв о толпе. Осторожно убрать локон ваших волос, упавший вам на лицо. Хотя бы вскользь коснуться ваших плеч. Взять вас за руку...
Я всё про себя знаю. Уверен, знаете и вы. Я не смею просить вас вот так просто взять и поверить мне. Но вы могли попробовать просто представить, что большего мне и не надо...
Герцог Кавендиш.
Сколько же рутины. Дни сменяют друг друга в каком-то сумасшедшем ритме. Я не мог понять, к чему такая нагрузка, но жаловаться не привык, справляюсь, это моя работа.
После второго письма прошло уже почти две недели. Чем может быть занята женщина, что бы не найти времени ответить на письмо я не знаю. А может не считает нужным отвечать...
Хотел поехать к Майклу, но меня перехватил Джефф:
- Милорд, герцогиня Одденштейн ждёт вас в гостиной.
Я отпустил дворецкого, мне нравилось быть с ней наедине:
- Герцогиня, добрый день.
Она одарила меня книксеном чуть приподняв переливающееся платье миндального цвета. Ничего лишнего, даже шлейф был сдержанно отделан вышивкой только в самом низу. Не спасала даже лёгкая накидка, я не знал куда деть глаза, и смотреть нельзя и не смотреть невозможно.
- Сегодня утром у меня была Матильда, маркиза Уистершильдская. Она так избирательна в своих туалетах. Всегда такие лёгкие платья, шляпки, всё так изыскано.
Я совершенно её не не слушал, просто не мог. Словно заворожённый смотрел, как её рука скользит по моей гостиной. Сначала четырьмя пальцами, грациозно, слегка откинув мизинец, она нежно гладила тёплое красное дерево плотно лакированной каминной полки. Потом тремя пальцами, едва касаясь медленно прошлась по холодному мрамору стола. Теперь вся её ладонь целиком, по-прежнему нежно, но как-то против шерсти, устремившись пальцами вперёд, словно прочёсывала мягкий, рытый, бежевый бархат большого дивана. И почему мне так не нравился этот диван...