— Вот она какая, жизнь моряцкая! — сказала, будто ни к кому не обращаясь, Антонина Дмитриевна, — Мы вот тут сидим, а кавалеры наши скучают на кораблях. И вроде надобности особой нет, а торчи на палубе, не смей сойти на берег.
— Что ж, служба есть служба. Как говорится, делу время, потехе — час, — согласилась Лесовская — крепкая в кости, будто сама моряцкой породы, ещё не совсем поблекшая дама. — Я уж за свою жизнь к таким порядкам привыкла.
— А по мне, — возразила Антонина Дмитриевна, — лучше уж остаться старой девой, чем быть соломенной вдовой. Шутка сказать: месяцы и годы муж без семьи, жена без мужа. Так ведь было и у вас, когда Степан Степанович ещё не был адмиралом? — обратилась она к Лесовской, — Знаю: так! А если война — того хуже. Каждый день думай о нём, переживай, а его, чего доброго, всего по косточкам уже вороны расклевали или на дне морском погребли...
— Ну уж и нет! — вставила Эжени. — Военная служба не хуже иной и вовсе не обуза для семьи. Разве мой Николя не служит? Тоже флигель-адъютант, полковник, вечно вне дома, постоянно в свите... Да только я не пеняю ни ему, ни себе. Всё от качеств человека зависит. Другой и на расстоянии вернее привязан, чем тот, который всегда рядом...
Сомнений не было: разговор неспроста, со смыслом. Вроде бы ничего ещё не произошло, но всеми, оказывается, уже подмечено: «Глядите-ка, Мари Тютчева и Бирилёв! А что, если это не просто увлечение, если всерьёз?»
Но почему они ведут разговор, будто в чужой судьбе важнее всего их собственные мнения, а не её? И разве нету у неё, Мари, своего взгляда насчёт того, кого можно, а кого нельзя полюбить?
— А я, — Мари даже побледнела и опустила голову, — а я считаю, что полюбить можно лишь того, кто значительнее тебя, в ком воля и стремление к чему-то высокому и кто для достижения своей цели не жалеет ни сил, ни жизни! Тогда Ни война, никакие иные беды не страшны... Да и что, если опасность? Разве женщина не способна не только понять самопожертвование, но и сама пожертвовать собой?
Все обратились в сторону Мари. На мгновение воцарилась такая тишина, что стало слышно, как между рамами зазвенела полузаснувшая с лета муха. Но тут же нарушила молчание Эжени:
— Мари, ты правильно рассуждаешь. Именно так должна чувствовать женщина, которая вдруг по-настоящему полюбит: с любимым — хоть на край света!
— Ну, не ожидала я от вас, — укоризненно покачала головой графиня. — Все эти мысли, душеньки мои, из книг. А книжки, сами знаете, не жизнь.
Глаза Мари заблестели.
— Что ж из того, что я жизни не знаю? Только случись, позови меня смелый и честный человек, я за таким пойду куда угодно...
И тут же запылали щёки.
«Что же это я, право, как будто голову потеряла, выдала себя? Ведь я и сама пока ещё не знаю ничего ни о своих, ни о его намерениях. Ну надо ж было так проговориться!..»
Встала и бросила взгляд на часы, пробившие как раз четверть одиннадцатого.
Теперь и ждать-то нечего! Но что могло с ним случиться?
Мари была уверена, что она произнесла эти слова про себя, не вслух. Однако услышала голос Лесовской:
— Николай Алексеевич, должно быть, задержался на фрегате из-за качки...
Какие же наступили тревожные, мучительные дни! Совсем недавно не знала, куда деваться от тоски, а теперь догадываешься, даже определённо знаешь, что надо делать, и не можешь. Нет уж, была не была!
Дождалась Дарью, и вдвоём, наняв коляску, как сумасшедшие помчались в Виллафранку. А «Олег» хоть и весь на виду, но попробуй доберись-ка до него!
Простудилась, закашляла. В другое время провалялась бы в постели, а тут наутро — к Эжени. Опустилась на стул, от волнения с трудом перевела дыхание, а спрашивать ничего и не надо. Сама Эженюшка милая всё выложила:
— Николай Алексеевич хочет с тобой говорить. Мари, ты догадываешься, что это может означать? Сегодня приходи к Антуанетте, он будет там. А в тот раз его не качка задержала — неважно себя почувствовал...
Вошла к графине, а глаза сразу не нашли того, кого искали. Чуть не повернулась назад. И вдруг:
— Здравствуйте, Мария Фёдоровна... Машенька... — На лице Бирилёва нескрываемая радость.
— Как вы себя чувствуете, здоровы?
— Совершенно здоров. Непонятно почему, но в тот раз было недомогание... Впрочем, стоит ли об этом? Я счастлив, что вижу вас вновь...