Поначалу Тютчев, занятый своими переживаниями, не вмешивался в дела дочери. Он не обращал внимания на Бирилёва, когда тот приходил к ним в дом. Фёдор по-прежнему почти целыми днями лежал на диване в гостиной, а Мари вынуждена была принимать жениха в столовой. Это была демонстрация отношения к Бирилёву, которого и не скрывал Тютчев.
Испробовано было всё, чтобы заставить Мари отступить. Так, например, почувствовав, что его неучтивость к жениху не оказала никакого влияния на дочь, Тютчев прибегнул к активным действиям. Несмотря на недомогание, он однажды встал, направился к графине Блудовой и на глазах у Бирилёва увёл домой Мари. Поступок отца произвёл на дочь ужасное впечатление. Но не остановил её. Наоборот, вечером того же дня Мари, несмотря на родительский запрет, вновь ушла на свидание к Николаю Алексеевичу.
Родители упорствовали: решили отложить свадьбу, а затем возникла мысль немедленно увезти Мари из Ниццы. Но она стояла на своём.
Тютчев вроде бы сдался, махнул рукой. Но однажды — он сидел в кресле, укутанный пледом, — произнёс, будто ни к кому из домашних не обращаясь:
— Фрак в наше время означает гораздо больше нравственной силы, чем военный мундир, который всегда есть символ грубой, физической силы... Да к тому же и силы-то физической в этом военном мундире не так уж много...
Тютчевские остроты всегда таили глубокий смысл. Понимай эти слова как хочешь. То ли в них намёк на то, что именно армия и флот оказались в своё время неспособными выиграть Крымскую войну, и теперь, мол, дипломаты, одетые во фраки, пытаются иной, нравственной и умственной силой вернуть России её былое могущество. То ли намёк здесь и вовсе не фигуральный, а, что называется, в цель.
Но вопрос о нездоровье — слишком деликатный. И всё же надо было выяснить главное, что могло обеспокоить: не наследственная ли у жениха болезнь?
Адмирал Лесовский и его жена уверяли: все годы службы здоровье у Николая Алексеевича отменное. Может, сказалась усталость после четырёхлетнего плавания по южным морям?.. Это — куда б ни шло. А вдруг что-либо хуже?
Анна вызвалась объясниться с Бирилёвым. Вспомнила: первый год её службы при дворе, бесконечные анфилады комнат и залов и по ним к императору Николаю Павловичу направляется блестящий молодой офицер. Выглянула из покоев великой княгини, уловила восторженный шёпот фрейлин и горничных: «Оттуда, с театра войны! Герой Синопа!..» Потом видались в Кронштадте, где Бирилёв командовал императорской яхтой «Королева Виктория», в Царском Селе и Петергофе... Вроде, по давнему знакомству, ей удобнее поговорить начистоту.
Мари узнала о разговоре сестры с Николаем Алексеевичем от Эжени Шеншиной и пришла в неописуемый ужас. Как, у неё за спиной! Но слава Богу, всё обошлось. Николая Алексеевича не оскорбил разговор. Наоборот, после этого он с улыбкой рассказывал о своём состоянии:
— А может быть, для того и дана человеку голова, чтобы время от времени напоминать о себе?.. Пустяк, наверное...
Нет, такой человек не мог бы пойти на ответственный шаг, если бы страдал врождённым недугом. А потомство, покой окружающих? Значит, действительно пустяк, не враг же самому себе Николай Алексеевич. Окажись что-либо серьёзное, исхлопотал бы отпуск на лечение, обратился бы к лучшим медицинским светилам. А он с улыбкой: «Голова дана, чтобы напоминать о себе...»
Искренность и открытость — характер человека. А характер не подделаешь.
«Я вижу, к своей радости и торжеству, что Николая Алексеевича любят с каждым днём больше», — отмечала в своём дневнике Мари.
Фёдор Иванович вдруг стал с интересом беседовать с будущим зятем, особенно расспрашивать его о Крымской войне. А когда Николай Алексеевич подарил Тютчеву несколько ядер и картечных пуль, подобранных некогда под Севастополем на поле боя, Фёдор Иванович положил их на свой письменный стол, на самое видное место...
В жизни каждого человека — рано или поздно — обязательно наступает момент, когда он обязан сделать свой главный выбор. Именно — сознательный выбор, а не шаг, слепо направленный навстречу обстоятельствам. Конечно, чтобы достойно встретить и обстоятельства судьбы, для этого тоже требуется немало воли и мужества. Пойдёт в нашей книге речь и об этом. Сейчас же меня более всего занимает мысль об умении принять самое важное, самое значительное, определяющее всю дальнейшую жизнь решение.
Для Мари таким важнейшим в её судьбе выбором оказалась твёрдая и безоглядная решимость связать свою жизнь с жизнью Бирилёва. Любовь к нему она определила как высший смысл своего существования. Помните запись в дневнике: «За него готова жизнь отдать»?