Страсть тайная. Тютчев

Здесь уже приводились слова жены Тютчева о горе мужа: «Его скорбь для меня священна, какова бы ни была её причина».

Эти слова подлинные, произнесённые с достоинством и — особо подчёркиваю — поразительным, почти неправдоподобным пониманием существа произошедшего. Это — уважение к величайшему человеческому чувству, любви. К любви, которая обернулась для неё самой, жены Тютчева, трагедией.

Думал ли Тютчев тогда, в Ницце, о том, что его любовь, его «грех» станет уроком высочайшей нравственной силы для дочери, для его «родимого дитя», как он позже в стихах назовёт Мари? Нам важно другое: и отец, и дочь поступили в своём выборе, исходя из самых высоких требований не кого-то со стороны, а собственной души — любить наперекор всему, любить, отдавая другому безоглядно своё сердце...

Однако теперь всё определённо решилось. Борьба Мари позади. Во всяком случае, ей сейчас так кажется, ибо сегодня она отослала Диме письмо, в котором последний раз подписалась фамилией «Тютчева».

В большой тютчевской семье — свадьба. Первая! Анне уже за тридцать пять, Дарье тридцать один, Екатерине тридцать. Но никто из них не замужем. Младшая, Мари, — первая!

Все дети одинаково любимы отцом. Только сегодня Фёдору Ивановичу кажется, что дороже и милее Мари у него никого нет.

Вспоминается: это ей, Мари, он посвятил стихи, когда ей исполнилось восемнадцать:

Когда осьмнадцать лет твои
И для тебя уж будут сновиденьем,
С любовью, с тихим умиленьем
И их и нас ты помяни...

По нежным взглядам Мари Тютчев догадывается: теперь, вступая в свою собственную жизнь, она с любовью и умилением думает о своих родителях. И это ли не награда шестидесятидвухлетнему отцу, разбитому и горем, и болезнями!.. Но хватит, хватит о скорби за свадебным столом, где только самые близкие. Надо о чём-то светлом, с заглядом в будущее.

Просит слова Пётр Андреевич. Глаза Мари заблестели — неужто будут стихи? О чём же в такой неповторимый день?

Я знал майором вас когда-то...

Первая фраза Петра Андреевича заставила Мари покраснеть до самых кончиков ушей: это же опять ей посвящённое, только совсем-совсем новое!

Я знал майором вас когда-то,
И прочен был ваш майорат:
За трёх мать прелестью богата,
Отец за трёх умом богат.

Поклон Вяземского в сторону Фёдора Ивановича и Эрнестины Фёдоровны. А за столом и впрямь — три дочери: Анна, Дарья и Мари.

Вы их наследница прямая.
Я вам пророчил с детских пор,
Что, с чина в чин перебегая,
Пойдёт далеко мой майор.

Вам жезл фельдмаршальский сулил я,
И он давно у вас в руках;
Но с суши вас зовёт флотилья,
И ждут победы на морях.

Счастливый бег! И путь просторный
Без мелей, бурь и грозной тьмы,
Пусть будут волны вам покорны,
Как вам покорствуем и мы.

И я приветствую с любовью
Ваш новый адмиральский флаг,
С желаньем вам, под стать к здоровью,
Земных, морских и всяких благ.

Хоть изменили вы служенью,
Хоть берег опостылел вам
И предаётесь треволненью
Вослед отважным морякам,

Вам верный в светлый день и смутный
Я всё ваш друг и, наконец,
Ваш ветхий мичман сухопутный
И посажёный ваш отец...

Что надо сделать? Ждать, пока Пётр Андреевич сложит трубочкой плотную александрийскую бумагу, на которой записаны стихи, и, галантно подойдя к её месту, с поклоном вручит свой подарок? Нет же, вихрем к нему — и прямо в объятья.

   — Добрейший Пётр Андреевич!..

Но почему же покраснели светлые, чистые глаза Петра Андреевича и Вера Фёдоровна прикладывает к глазам тонкий батистовый платок?

«Да как же я не догадалась? У них, этих уже старых, так дружно и согласно проживших людей, — ни одной собственной дочери! Сначала умерла Полина, затем Надежда. Последней — Мария. Моя тёзка... И я теперь — как дочь...»

14

Время торопило. Тютчевым следовало укладываться, чтобы ехать домой, в Петербург.

Пока упаковывались чемоданы, а камердинер Эммануил с дотошной педантичностью оглядывал все углы — ничего не забыто! — Тютчев перебирал свои бумаги.