Мысль пришла неожиданная, но Тютчев понял, что получилось стихотворение в том духе, как он уже не раз высказывался: человек только часть вечной и могущественной природы. И хотя у людей есть разум в отличие от всего, что нас окружает, у природы своя, ещё не познанная нами жизнь. Много лет назад он так и сказал в стихах:
Тютчев сейчас ощутил, что в стихах, которые он только что сложил на виду у вщижских холмов, проявилась и новая мысль. Так прямо он ещё, пожалуй, не говорил о бренности и обречённости человеческих усилий перед вечностью мироздания. Не слишком ли?
Фёдору Ивановичу не хотелось сейчас додумывать это до конца, он поспешил к парому, чтобы быстрее попасть в Овстуг.
Когда лодка причалила, Тютчев увидел на берегу сначала коляску, затем жену, которая спешила к нему с плащом в руках.
— Фёдор! Мы так переволновались из-за тебя. Ну разве можно с твоими ногами идти через лес?
Он обнял жену, теперь уже чувствуя, как по лицу потекли вместе с дождевыми струями и слёзы.
— Нести!.. Как ты меня нашла? Как ты догадалась? Но как вы там все, как Мари?
— Несколько лучше. Она сейчас вся в заботах. Понимаешь — Николя, школа...
«Ах, Мари, Мари! — вздохнул Тютчев, и тут же снова в голове возникли стихи, которые он только что сочинил. — Боже, неужели я жестоко прав — всё поглотится бездной? В том числе и усилия моей дочери, вся её жизнь? Нет, нет! Пока не поздно, Мари надо спасти!»
— Нести! Домой, домой! Быстрее домой!
Никогда так не спешил в Овстуг Фёдор Иванович, как в этот день — в свой последний приезд в родные с детства места.
36
На следующее утро Тютчев определил довести до конца два самых важных и неотложных дела — решительно и откровенно переговорить с Мари и наконец съездить к Губонину и продать ему лес.
Поехать в Гостиловку он наметил сразу же после обеда, а теперь, после завтрака, попросил дочь прийти к нему в кабинет, чтобы объясниться с глазу на глаз.
Фёдор Иванович напрасно прождал полчаса и час — Мари не появилась. Не слегла ли?
Надев сюртук, он прошёл в её комнату и, увидев, что постель уже убрана, вышел в сад.
Штрейфель и белый налив поспели, антоновка ещё наливалась, свисая крупными плодами с тонких, узловатых ветвей.
Фёдор Иванович, как в детстве, сорвал показавшееся ему уже с изрядной желтизною яблоко, тщательно протёр его платком и надкусил. Вяжущая кислинка наполнила рот, обожгла нёбо. Нет, не поспело. Самое лучшее антоновское яблоко всё-таки в конце сентября, надобно подождать ещё месяц.
У дома Василия Кузьмича, мимо которого он вчера прошёл в сумерках, толпился народ. Бегали ребятишки, бабы, подперев по обыкновению правой рукой щёку, в застиранных и выгоревших летних головных платках, глазели, как мужики проворно и ловко тесали брёвна, строгали доски. От звонких, поющих топоров летела янтарная щепа, из фуганков струилась витая смолистая стружка. А с подъезжавших подвод под дружное и лихое «А ну, взяли...» скатывали толстенные брёвна.
Мари — в наброшенной на плечи белой шерстяной шали, повязанная лёгкой косынкой, чтобы не разлетались волосы, — стояла на крыльце и что-то говорила Михаилу Маркианову. У того за ухом — плоский плотницкий карандаш, в руках, как гирька на верёвочке, отвес. Выслушав Мари, Маркианов тут же что-то отчертил на доске, и она живо, согласно закивала головой, радостно заблестев глазами.
— Папа! — увидев подходившего отца, быстро подлетела к нему Мари. — Извините, что задержалась. Видите, какие с утра дела. Всё, всё — и внутри, и снаружи — надо перестроить! В доме ведь как? Столовая, спальня, гостиная, кухня, чуланы всякие... А тут надо по-иному: классы и классы... Не хотите ли посмотреть на чертёж? Мне его Маркианов составил, а Николенька его консультировал. Ах, какое золото этот Михаил, вы представить себе не можете! На все руки мастер. А теперь — главный плотник. Глядите, глядите, какие узоры он сейчас начал вытёсывать для окон!.. Наличники будут в виде зверюшек. Почти как в доме Губонина. Только там — для баловства, для прихоти, а у нас для детворы — радость...
Дочь говорила возбуждённо, быстро, и на её заметно заострившемся, похудевшем лице то и дело пятнами блуждал румянец. Она закашлялась и поднесла к губам платочек.