Сам поэт, оказавшийся волею судьбы далеко за пределами России, вряд ли отважился бы стучаться в двери отечественных журналов, коли издатели настойчиво не вытягивали бы из него, словно клещами, плоды его поэтических увлечений. «Уранию» издавал Погодин, «Северную лиру» — Ознобишин, можно сказать, друзья ещё по Московскому университету, «Галатею» — Раич.
Семён Егорович Амфитеатров, который подписывал в печати свои литературные произведения фамилией Раич, был когда-то домашним учителем Феденьки Тютчева. Сын сельского священника из орловского села Рай-Высокое, он за несколько лет до появления в тютчевской семье окончил Севскую семинарию, только не принял духовного сана. Университет, а не церковный приход манил сего пытливого юношу.
И случилось так, что отзвуки собственным стремлениям учитель с первых же дней усмотрел в десятилетнем, на редкость пытливом и способном отроке.
«Необыкновенные дарования и страсть к просвещению милого воспитанника изумляли и утешали меня, — говорил Раич некоторое время спустя о своём ученике. — Года через три он уже был не учеником, а товарищем моим, — так быстро развивался его любознательный и восприимчивый ум».
Страстный поклонник Державина, отменный знаток латинской и итальянской классической поэзии, Раич познакомил своего питомца с самыми лучшими произведениями русской и всемирной литературы.
«С каким удовольствием вспоминаю я о тех сладостных часах, — признавался учитель, — когда, бывало, весною и летом, живя в подмосковной, мы вдвоём с Фёдором Ивановичем выходили из дома, запасались Горацием, Вергилием или кем-нибудь из отечественных писателей и, усевшись в роще, на холмике, углублялись в чтение и утопали в чистых наслаждениях красотами гениальных произведений Поэзии».
Не он ли, этот самозабвенно влюблённый в поэзию бывший семинарист, сам познавший силою своего ума все таинства царства муз, посеял в душе своего одарённого ученика семена творческого пристрастия?
Да, только Феденька был тогда посвящён в то, что наставник его занят поистине огромным трудом — переводом Вергилиевых «Георгик». Свою тетрадь он не показывал никому и лишь юного друга избрал в качестве единственного своего судьи и советчика.
И не может быть никакого сомнения в том, что и первые собственные стихи Феденька Тютчев доверил отзыву не маменьки и не любимому дядьке Афанасьичу, а именно учителю Раичу, распахнувшему перед ним волшебные обиталища муз.
Так, рука об руку, учитель и ученик стали вольнослушателями Московского университета, который Раич, будучи старше годами, окончил первым. А уж следом за ним и его ученик.
Отсюда понятно, что, начав издавать «Галатею», Раич не мог не привлечь в качестве постоянного сотрудника бывшего воспитанника, хотя тот и находился в далёкой Германии.
Таким образом, до середины тридцатых годов Тютчев напечатал в России что-то около семидесяти стихотворений. Но всё равно читающей публике и даже в кругах литературных он был почти неизвестен.
Наверное, и младший Гагарин недолго бы помнил тютчевские стихи, изредка попадавшиеся ему на глаза в «Галатее» или «Хрании», ежели бы в Мюнхене не довелось ему встретиться с самим их автором.
Стихотворение «Сон на море», что попало в гагаринские руки ещё в рукописном исполнении, вряд ли было самым лучшим творением Тютчева из уже увидевшего свет. Поистине были отмечены печатью большого поэтического таланта сочинённые в Германии и напечатанные в России стихи «Проблеск», «Летний вечер», «В альбом друзьям», «К Н.», «Бессонница» и другие, что, наверное, запомнились Гагарину. Однако каково же оказалось его изумление, когда уже в Мюнхене он всё-таки уговорил своего нового друга показать ещё нигде не опубликованные стихи.
И — дух захватило с первых же строк, озаглавленных просто — «Листья».