«Любезная маменька, в вашем письме есть слова, которые заставили биться моё сердце и вызвали слёзы на моих глазах, — написала Элеонора Екатерине Львовне, как только получила от неё письмо, что они, родители, готовы выслать деньги, чтобы только увидеть у себя дорогих и милых Фёдора и Нелли с их крошками-дочерьми. — Неужели это возможно — чтобы этой зимой мы все соединились в Петербурге?.. Признаюсь, именно теперь эта возможность привлекает меня более чем когда-либо. Не знаю, что тому причиной — тяжёлые дни, которые я провела в Мюнхене, или всё то неприятное и ложное, что заключено в положении Теодора, но пребывание в этом городе мучительно-тягостно мне, и я живу лишь надеждой на то, что так или иначе всё должно измениться...»
Приехать в Россию удалось лишь в середине лета 1837 года. Единственный, с кем с радостью встретился Тютчев, был Вяземский — так мало оказалось у него петербургских знакомых.
Ещё не схлынуло оцепенение, вызванное дуэлью и смертью Пушкина, и Тютчев не мог не откликнуться на эту потерю:
В глубине души Фёдор Иванович для себя уже решил: по-видимому, придётся укореняться здесь, на родине. И уже начал входить в круги интересных ему людей. Но неожиданно судьбе оказалось угодным сделать новый поворот, и ранним утром восьмого августа 1837 года, оставив семью на попечение родителей, Тютчев отправился в Турин. Ему предоставлялось место старшего секретаря русской миссии в Сардинском королевстве.
18
«Турин. 1/13 ноября 1837
Любезнейшие папенька и маменька, полагаю, что теперь вы уже получили первое письмо, написанное мной отсюда, и это письмо, надеюсь, вполне успокоило вас на мой счёт. Ещё раз простите за беспокойство, которое я мог вам причинить. Вот уже около месяца, как я в Турине, и этого времени было достаточно для составления мнения о нём, вероятно, окончательного. Как место, как служба, словом, как средство к существованию — Турин несомненно один из лучших служебных постов. Во-первых, что касается дел, то их нет. Любезность Обрезкова по отношению ко мне не оставляет желать ничего лучшего — и вот тут я не смогу в достаточной мере загладить свою вину за предубеждения, которые возымел против него, доверившись общественному злословию. Жалованье, не будучи значительным, всё же составляет 8000 р., что же касается здешних цен, то они таковы, что, обладая этой суммой в двойном размере, семья может кое-как просуществовать. Сверх того я имею надежду с будущей осени остаться поверенным в делах в течение целого года. Это положительная сторона дела. Но как местопребывание, можно считать, что Турин — один из самых унылых и угрюмых городов, сотворённых Богом. Никакого общества. Дипломатический корпус малочислен, не объединён и, вопреки всем его усилиям, совершенно отчуждён от местных жителей. Поэтому мало кто из дипломатических чиновников не почитает себя здесь в изгнании, — например Обрезков, который — после пятилетнего пребывания здесь и несмотря на превосходные обеды, которые он даёт, на три бала в неделю во время сезона и на свою хорошенькую жену, — не смог привлечь достаточно народу, чтобы составить себе партию в вист. Так же обстоит дело со всеми его коллегами. Одним словом, в отношении общества и общительности Турин совершенная противоположность Мюнхену. Но, повторяю, это, может статься, самый удобный способ заработать 8000 р. в год.
Сегодня утром, в то время как я писал вам это, ко мне в комнату вошёл человек и передал мне от вашего имени пачку русских книг и ваше письмо от 24 сентября. Весьма благодарен за то и за другое. Что касается тревоги, выраженной в вашем письме по поводу моего запоздалого прибытия в Турин, мне кажется, я уже достаточно успокоил вас на этот счёт.
Теперь позвольте мне побеседовать с вами о том, что озабочивает меня более всего на свете и — я могу по справедливости сказать это — ежеминутно в течение целого дня. Я хочу поговорить с вами о жене. Я узнал из письма, полученного от неё дней десять тому назад, об её окончательном решении провести зиму в Петербурге. Конечно, и для неё это тяжкая, весьма тяжкая необходимость, более тяжкая и более жестокая, нежели я могу это высказать и нежели кто бы то ни было может себе представить. Но не было возможности колебаться... Было бы явным безумием с таким слабым здоровьем, как у неё, и с тремя детьми на руках предпринять подобное путешествие в это время года. Она хорошо сделала, что осталась. Я это одобряю и благодарю всех, кто ей это посоветовал. Что же касается меня, то лишь одно может облегчить мне горечь разлуки. Это уверенность, что в Петербурге она в наименее неблагоприятных, условиях. Поэтому, любезнейшие папенька и маменька, ещё раз весьма настоятельно поручаю её вам. Было бы бесполезно стараться объяснить вам, каковы мои чувства к ней. Она их знает, и этого достаточно. Позвольте сказать вам лишь следующее: малейшее добро, оказанное ей, в моих глазах будет иметь во сто крат более ценности, нежели самые большие милости, оказанные мне лично. Вот что я решил относительно её содержания в Петербурге на время её пребывания там, и я буду бесконечно благодарен вам, если вы дадите на то своё согласие.