Меж тем состояние Эрнестины, особенно когда они переехали в Россию, катастрофически таяло. Только в середине февраля 1846 года, спустя целых полтора года после свидания с Нессельроде, канцлер соизволил назначить Тютчева чиновником особых поручений шестого класса при собственной особе. С того времени он стал получать и жалованье в 1500 рублей серебром, или, иначе, 6000 франков в год.
Женщина с характером деятельным и волевым, с ранних лет полагавшаяся более на собственные силы, нежели на помощь со стороны, Эрнестина трезво оценила то, что их может ожидать ныне на родине мужа. В письме брату Карлу она сообщала:
«Я думаю, что у Тютчева мало надежды получить достойное место за границей. Граф Нессельроде полагает, что сделал для него всё, что мог, причислив к своему министерству с этим нищенским окладом в 6000 франков... Я нимало не сомневаюсь, что общество моего мужа весьма привлекательно, и потому очень многие желают, чтобы его пребывание в Петербурге продлилось как можно дольше, но за эту привлекательность слишком плохо платят, и если нам придётся и далее жить здесь на эти 6000 франков, которые он получает, то, полагаю, года через два я буду полностью разорена. Итак, нам следует отдать себе отчёт в том, где же мы предпочтём прозябать — в каком-нибудь маленьком германском городке или же в Москве? Для будущего наших детей последнее было бы предпочтительнее, и если бы я могла решать, я не колебалась бы в выборе. Но если человек прожил на земле 42 года и если эти 42 года протекли в постоянном ожидании перемен, причём все его склонности и причуды постоянно удовлетворялись, как это было с Тютчевым, — такому человеку, я думаю, весьма трудно принять решение и на чём-то остановиться, в особенности же трудно это сделать, если принятие подобного решения не сулит в будущем абсолютно ничего привлекательного».
Не было, наверное, другого человека во всём Мюнхене, который бы так хорошо знал и так высоко ценил необыкновенный ум Тютчева, как Карл Пфеффель. И потому он решительно не мог взять в голову, как его зять может оказаться настолько безалаберным в такой важной основе жизни, как финансы, чтобы не понять всей опасности положения, в коем оказалась его семья. Понятно, что Карл не мог сдержать себя, чтобы не дать самый разумный, на его взгляд, совет сестре:
«Мне хотелось бы, чтобы муж ваш поскорее разобрался в делах наследства и прежде всего возместил ущерб, нанесённый вашему состоянию, а затем, уяснив, в какой сумме выражается его доля отцовского наследства и на какие доходы он сможет рассчитывать, принял решение — сохранит ли он землю или продаст её (что было бы безусловно лучше, если только это осуществимо)... Прошу вас настоять на том, чтобы Тютчев, как отец семейства, отнёсся серьёзно к делам, возникшим вследствие смерти его отца, и чтобы он не делал широких жестов за счёт интересов семьи, то есть его детей, ибо эти интересы должны преобладать над всякими другими соображениями. Я же надеюсь, что ему удастся выручить из этого наследства тысяч двести франков и что при помощи этого подспорья вы сможете немного поберечь собственное состояние, на которое до сих пор тяжким бременем ложились все расходы по содержанию вашей многочисленной семьи».
Всего лишь разумным расчётом, имеющим только одну цель — заботу о благосостоянии семьи сестры, проникнуто письмо её брата. И всё же есть одна, на первый взгляд едва уловимая разница в том, как каждый из них считает деньги.
«В данный момент мой муж... и его толстый брат находятся в деревне, где занимаются разделом наследства, — пишет Эрнестина Карлу. — Только по возвращении Тютчева я узнаю о результате раздела и о том, проведём ли мы ещё и эту зиму в Петербурге. Владелец дома, где мы живём, разрешает нам и далее жить бесплатно.
Возвращаясь к той части вашего письма, где вы убеждаете меня попытаться вернуть средства, потраченные на расходы, которые, не имея ко мне прямого отношения, подорвали моё состояние, отвечу вам, что я плохо представляю себе, где проходит грань между тем, что касается меня лично и что меня не касается. Разумеется, не будь я г-жой Тютчевой, я никогда не приехала бы в Россию... Однако в ваших обстоятельствах всё дело заключается в возвращении моего мужа на службу; оно необходимо не только для его личного блага, но и для блага моих детей, и потому мне кажется, что я никак не могу требовать возмещения денег, потраченных на нужды всей семьи... По правде говоря, я страшно много израсходовала вследствие того положения, в которое поставил меня мой брак, но, не умея точно определить сумму, превышающую расходы на наши переезды и пребывание в России, я, как вы сами понимаете, не могу ни о чём просить.