— Ах, как, право, бывают любезны люди, обладающие избытком христианской любви! — не скрывая сарказма, заметил Тютчев. — Следом за публикацией господина Некрасова о моей персоне ко мне обратился мой зять, Николай Васильевич Сушков, с предложением собрать по различным изданиям мои вирши-сироты и издать их в виде книжки. Я сердечно умилился сей поистине неутомимой, неистощимой и всеобъемлющей попечительности. Только... Нет-нет, я благоговею и молчу. Однако и вы, милейший Иван Сергеевич, исполнены тем же христианским милосердием к тому, что я давеча окрестил явно не понравившимся словом «подкидыши»?
Статья Некрасова, называвшаяся «Русские второстепенные поэты», о которой теперь шла речь и которую упомянула в разговоре со своею фрейлиною великая княгиня цесаревна Мария Александровна, появилась в первом номере журнала «Современник» за 1850 год.
Приняв как бы от Пушкина затеянное им издание, Некрасов взял на себя и главную заботу великого поэта: пробудить в обществе любовь к отечественным стихам. Как и во времена Пушкина, очень уж назойливо переходило из одного салона в другой убеждение о том, что поэзия умерла, стихи выродились и выродились-де сами поэты.
А так ли? И на примере только одного, мало кому известного, казалось, давно уж забытого, своего рода второстепенного поэта редактор журнала, некогда основанного гением русской поэзии, решил доказать: нет, господа, поэзия жива и над нею не властно даже время.
Для доказательства собственной мысли Некрасов взял из двух журнальных книг, выпущенных Пушкиным, стихи некоего «Ф. Т — ва» и на их обзоре построил свою статью. И, как бы исправляя название собственной статьи, он отнёс, казалось, давно забытого, так скудно в своё время печатавшегося поэта «к русским первостепенным поэтическим талантам».
Ни сам Некрасов, ни Тургенев, бывший в ту пору одним из сотрудников «Современника», не имели ни малейшего понятия, кто сей действительно первостатейный поэт, некогда открытый Пушкиным.
Должно быть, только перед самой ссылкой автора «Записок охотника» в его родовое имение они могли познакомиться, но не успели близко сойтись.
По приезде в Петербург Тютчев вместе с женою оказался однажды на чтении тургеневской пьесы «Нахлебник». Самого автора, правда, не было. Пьесу читал выдающийся актёр Михаил Щепкин. Однако Эрнестина, ещё плохо знавшая тогда русский, чтобы насладиться достоинствами драмы, тем не менее разобрала фамилию писателя. И вздрогнула: не родственник ли того Александра Тургенева, кто некогда в Мюнхене домогался её взаимности? Оказалось, однофамилец.
Меж тем некоторое время спустя, научившись по-русски, Эрнестина сумела прочитать «Записки охотника» в оригинале и выразила восхищение мужу по поводу прочитанного. Она жила тогда в Овстуге, и Тютчев, получив её письмо, поспешил пригласить Тургенева в свои овстугские края, расположенные невдалеке от Спасского. Может быть, Тургенев и заехал бы к соседям. Но в соседях тогда оказывались одни женщины — мама с дочерью и падчерицами, и, вероятнее всего, свой визит Иван Сергеевич счёл неудобным.
Это уж потом, сойдясь с Тютчевым после своей ссылки, Тургенев вспомнил и пожар на море, и своё в тех адовых обстоятельствах знакомство с первою тютчевскою женою и её дочерьми.
Но главное — теперь пришло время заняться всерьёз поэтическим наследием Тютчева, о чём, вероятнее всего, Тургенев не мог не подумать сразу же после возобновившегося знакомства с Фёдором Ивановичем.
«Прожить до пятидесяти лет, создать к этому времени подлинные поэтические перлы, достойные любого великого поэта, и тем не менее оставаться в забвении. Это ли не насмешка судьбы! — такое убеждение не мог не вынести Тургенев после разговора с Тютчевым. — Что же надобно сделать, дабы развеять предубеждённость Фёдора Ивановича против его же собственных стихов?»
— Милый мой Некрасов! — вошёл Тургенев в кабинет редактора. — Представь себе, с кем из твоих крестников я недавно весьма близко сошёлся?