И он рассказал о том, кто долгое время скрывался ото всех, в том числе и от редактора журнала, за таинственными инициалами.
Меж тем и до самого Некрасова не могло уже тогда не дойти, кто подлинный автор прекрасных стихов.
— Что ж, Тургенев, приходи вместе с Тютчевым ко мне — я жду с нетерпением его новых произведений. То-то, мой друг, обрадуем читающую публику.
Тургенев задумался, потом произнёс:
— Ты знаешь, я до сих пор не пойму тон его разговора со мною. То ли в нём говорит обида, то ли сие проявление подлинной деликатности души? Да нет, о какой обиде речь, коли он сам с упорством, требующим иного приложения, всячески препятствует публикаторству его же собственных стихов. Тут именно поразительная щепетильность и требовательность к тому, что мы называем творчеством. Но поверь мне, Николай: господин Тютчев с полным правом может сказать себе, что он создал речи, которым не суждено умереть! А для истинного художника выше подобного сознания награды нет.
Казалось, Некрасов рассеянно слушал, поскольку сидел, пощипывая бородку, затем живо встал и изрёк:
— Вот что я предлагаю: выпустить его сборник.
— О том же и моя мысль! — воскликнул Тургенев. — Но как это практически осуществить? Он ни в какую на это сам не пойдёт. Хоть на аркане тащи — упрётся.
— Упрётся, говоришь? А всё ж ты с ним ещё раз поговори. Вот что мне пришло на ум...
В феврале 1854 года читатели некрасовского журнала получили такое извещение: «Несколько лет тому назад редакция «Современника» имела случай заметить, что автор стихотворений, которые помещал Пушкин в своём «Современнике» под названием «Стихотворения, присланные из Германии», принадлежит несомненно к замечательнейшим русским поэтам, и изъявляла сожаление, что произведения его не собраны и не изданы в одной книге и оттого не пользуются известностью, которой вполне заслуживают. Теперь нам приятно уведомить читателей, что автор (Фёдор Иванович Тютчев) представил нам право напечатать все его стихотворения, как прежде напечатанные, так и новые, что мы и исполним в следующей книжке «Современника». Всех стихотворений г. Тютчева с лишком девяносто, из которых более половины появятся в первый раз в печати. Мы поместим их в начале III книжки «Современника» с отдельной нумерацией, заглавным листом и оглавлением, чтобы желающие могли переплести стихотворения Ф. Тютчева в отдельную книгу и отвесть им в своей библиотеке место рядом с замечательными русскими поэтами, на которое они имеют неоспоримое право по своему достоинству, признанному за ним ещё Пушкиным».
Как когда-то, проявив завидную настойчивость, Иван Сергеевич Гагарин овладел всё-таки тетрадкою тютчевских стихов, так и его тёзка Тургенев обзавёлся и сушковским списком, и теми вещами, которые автор с неохотою, но всё же уступил. Посему в приложении к мартовской книжке журнала появилось девяносто два стихотворения Тютчева, а в мае — ещё девятнадцать. Из них и образовался сборничек, который редакция советовала сброшюровать.
А в самом конце июня вышла и отдельная, уже по всем типографским правилам первая самостоятельная книга — «Стихотворения Ф. Тютчева».
Анна встретила отца на Невском и сразу не узнала его. Он был побрит, загорел и выглядел довольно свежим старичком, о чём дочь, не скрывая улыбки, сказала ему тут же, на улице.
— До чего же приятно встретить вас, папа, в таком элегантном виде! — Дочь расцеловала его прямо в толпе. — А совсем недавно, не скрою, вы были довольно неряшливы и неопрятны. Вероятно, на вас так счастливо подействовал выход в свет вашей книжки? Цесаревна и великая княгиня Елена Павловна, которая нередко приглашает вас к своему столу, просила передать вам поздравления. Они в восторге от ваших стихов.
— Лучше бы её высочество Елена Павловна была в восторге от моей персоны, а не от тех сочинений, к выходу которых в свет я, увы, не имею никакого отношения. Мне же давеча за обедом великая княгиня прямо сказала, что ежели я по-прежнему стану приходить к ней небритым, в сюртуке, обсыпанном перхотью, и с потёртыми до лоска локтями, она более не станет меня принимать. Так что ты, дочь моя, ошиблась. Причина перемены в моём внешнем виде, которая тебя восхитила, вовсе не в моих сочинениях. Она — исключительно в боязни, что перед неопрятным «старичком», как ты назвала меня при встрече, могут и впрямь захлопнуться двери лучших петербургских домов.
35
Портье отеля в Женеве был на редкость учтив.