— Как изволите вас у нас записать, месье?
— Тютчев. Месье Теодор Тютчев.
— А, простите, м-м?.. — Портье замялся, не решаясь, как обратиться к стоявшей рядом с пожилым господином его молодой спутнице — мадам или мадемуазель.
Но молодая особа сама решительно покончила с замешательством, не продлившимся и пару секунд:
— Мадам Элен Тютчев.
Поднявшись на второй этаж, Леля, так же энергично, как говорила внизу с портье, быстро обошла все три предоставленные им комнаты и осталась ими довольна. Затем, кликнув свою горничную, приказала расшнуровать досаждавший ей корсет и велела той удалиться.
— Ты заметил, как портье критически посмотрел на меня, сразу, должно быть, определив, что я — в интересном положении? — вдруг взорвалась она, всё ещё продолжая ходить по гостиной. — Или он, задавая свой бестактный вопрос, заподозрил меня в том, что я вовсе не твоя жена?
«Ну вот, начинается! — сказал себе Фёдор Иванович, погружаясь в глубокое мягкое кресло и вытягивая ногу, вдруг отозвавшуюся острою болью от самого бедра к колену и ниже — к ступне. — Дорога совершенно меня утомила. Неужели первейшее чувство, которое охватывает её после продолжительного путешествия, это ещё больше взвинтить самое себя да и меня в придачу? И что ей только могло прийти в голову! Вон какая туча набежала на её чело».
Лелино лицо, которому более всего шло выражение заразительного веселья, но которое тем не менее обладало удивительным свойством мгновенно преображаться, и впрямь изменилось, словно на него легла чёрная тень.
— А тебе не пришло в голову, что того фата внизу, как ты назвала служителя гостиницы, привела в некоторое недоумение твоя ослепительная молодость? Молодая жена — это, конечно, делает мне честь. Ну а вдруг ты — моя дочь? — как можно спокойнее произнёс Тютчев и с удовлетворением отметил, что тучи мгновенно рассеялись.
— Выходит, у него не было никакой задней мысли — и по поводу наших с тобою отношений, и по поводу моей второй беременности?
Словно большая изящная птица, она подлетела к нему и села на подлокотник кресла, обняв его острые костистые плечи.
— Ох ты мой милый Боженька! Конечно же ты прав. Это я, только я всегда выдумываю всяческие страхи, — быстро произнесла она, прерывая свои слова поцелуями. — А всё оттого, что так грубо, так бесцеремонно они когда-то ворвались в нашу с тобою жизнь и попробовали мне бросить в лицо: «Ты — порочная, ты — незаконная!»
— Полно, полно тебе, Лелинька, бередить старое! У нас с тобою дочь Елена, которой — страшно подумать! — уже девять лет. А вскоре ты подаришь мне ещё одного прелестного ангелочка. Так чего же, право, о том, что когда-то омрачило твоё милое существо? Тем более мы теперь за границею и вдвоём. Здесь не Петербург, не Москва. Хотя мы уже и там давно перестали кого бы то ни было опасаться. А здесь-то и вовсе никто не может помешать нашему полнейшему счастью. Даже тот твой портье с нафабренными усами.
Словно луч солнца пробился сквозь серую пелену — так молниеносно Леля озарилась яркой улыбкой.
— Прочь, прочь все мрачные мысли! Сейчас пообедаем, и ты станешь показывать мне Женеву. Ты ведь не забыл, мой Боженька, что я первый раз за границей?
Как же давно началась их потаённая любовь и как счастливо она продолжалась, пока не открылась охочим и завистливым до чужих тайн!
Нет, не Анна оказалась той, что осмелилась осудить жизнь отца. Что-то в тот далёкий день на Ладоге больно кольнуло её, но она, даже заподозрив неладное, отогнала свою догадку прочь. «Нет-нет, ничего серьёзного между отцом и Лелей не может произойти, даже если папа посетило чувство влюблённости к молодой и очаровательной особе!» Это уже позже, когда тайное стало явным и для неё, Анна не скрыла своего неодобрения по поводу произошедшего. Но и то — не по отношению к отцу, а по отношению к той, кого считала близкой подругой.
Так однажды, встретив случайно Лелю на Невском, Анна сделала вид, что её не заметила, и перешла на другую сторону. Более они старались не встречаться.
А как же жена, как Эрнестина восприняла то, что должно было потрясти её до глубины души?
Ещё до того, как эконом Смольного монастыря Геттенберг случайно обнаружил место незаконных свиданий юной племянницы-инспектрисы с пожилым, годящимся ей в отцы мужчиною, Эрнестина уже заметила перемену в настроении и поведении мужа.
Летом 1850 года она впервые заподозрила неладное и не могла не поделиться своим беспокойством с князем Вяземским, с которым у неё установились доверительные отношения, «...то состояние ожидания, в котором он пребывает, — сообщила она о муже, — действует на него весьма возбуждающе. Пытаясь обмануть свою потребность в перемене мест, он две недели разъезжает между Петербургом и Павловском. Он нанял себе комнату возле Вокзала и несколько раз оставался там ночевать, но мне кажется, что с этим развлечением уже покончено и теперь мы перейдём к чему-нибудь новому. Я слышу разговоры о поездке на Ладожское озеро, которая продлится 4 дня, потом он, вероятно, отправится ненадолго в Москву, чтобы повидаться с матерью, а там наступит осень, и всё встанет на свои места...»