Тревога уже закралась в сердце тонко чувствующей женщины. Но какую же надо было иметь сильную волю и какую всё ещё сильную любовь питать к мужу, чтобы не пойти на самую крайнюю и, для иных жён, наверное, на единственно приемлемую меру — на скандал!
Эрнестина избрала иной путь. Может быть, для неё, глубоко знающей беспокойный, неустойчивый характер мужа, самый приемлемый в сложившейся ситуации. Она, умная и волевая женщина, решила спасти его, не себя.
Кроме взрослой Анны, в семье никто не был и не мог быть посвящён в случившееся. И с нею одною советовалась Эрнестина, пытаясь осуществить единственно возможную меру, чтобы сохранить не просто их былой с Фёдором Ивановичем союз, но именно спасти его самого.
Сразу же после того как Анна определилась в Зимнем дворце, Дарья перебралась к ней, а Екатерину пригласили к себе Сушковы, Эрнестина с Мари и Иваном почти на год уехала в Германию. Оттуда она написала Анне:
«Я много думала о том, что ты говорила в одном из предыдущих писем по поводу того, как хорошо было бы для нас провести несколько лет за границей. Если бы я только была уверена, что получу разрешение увезти Дмитрия из России на два года — а это было бы очень полезно для его здоровья — и если бы я знала, что там можно найти русского гувернёра (или немца, хорошо знающего Россию и знакомого с системой обучения, принятой в русских учебных заведениях), я не колебалась бы ни минуты и убедила бы твоего отца просить о таком месте, которое дало бы ему возможность провести за границей года два или три. В сущности, мне хотелось бы, чтоб это было не место, а скорее некое поручение, которое не влекло бы за собой никаких бесповоротных решений, ибо я менее всего думаю о том, чтобы покинуть Россию навсегда, но в силу тысячи разных причин ему необходимо порвать с некоторыми дурными привычками, возникшими в Петербурге, и я не вижу для этого иного средства, как удалить его оттуда — удалить на несколько лет...»
Но «дурные привычки» уже обернулись по существу второю семьёю.
Любоваться красотами Женевы означало ходить по городу, чего больные, измученные подагрою ноги, естественно, не могли позволить. Оставалась единственная возможность — использовать для передвижения экипаж.
Они так и сделали — наняли коляску, чтобы поехать к прославленному озеру.
Тем не менее Фёдор Иванович не переставал жаловаться на ломоту в колене и ступне и почему-то при этом избегал смотреть по сторонам, когда они, выйдя из экипажа, присели на одну из скамеек, установленных на набережной.
— Господи, как щедро ты наградил меня за все мои муки! — воскликнула Леля, не переставая восторгаться видами, открывшимися ей на берегу озера.
— Это моё любимое место, — отозвался Тютчев. — Я часто, когда оказывался в Женеве, устремлялся именно сюда, чтобы налюбоваться неописуемой красотою. Однако стоит ли тебе утруждать себя долгой прогулкой? В твоём положении не следует так переутомляться. Да и мои ноги...
Фёдор Иванович не успел договорить, как увидел на дорожке две словно знакомые фигуры. «Неужели кто из Петербурга? Да и верно — направляются прямо к нам».
— Пожалуй, на этом мы и окончим первый наш променад. — Тютчев встал и, взяв Лелю под руку, подвёл её к ожидавшему их экипажу.
Туча вновь омрачала её чело, едва они переступили порог своего нумера.
— Признайся, тебя испугала та пара, направлявшаяся к нам? — В глазах Лели сверкнули так хорошо знакомые ему молнии. — Да, ты струсил! А вот мне нечего скрываться и нет необходимости ни от кого прятаться.
— Ах, милая, не начинай всё сначала! — попробовал он остановить её, но было уже поздно.
Она подошла к нему вплотную и, взяв за лацканы сюртука, потянула их на себя, сделав ему больно.
— Тебе неприятно, тебе больно? — отпустила она Фёдора Ивановича, даже слегка оттолкнув от себя. — А как же я? Ты подумал о том, что я обречена всю жизнь оставаться в этом жалком и фальшивом положении, в которое я поставила себя?
Тютчев присел на стул и охватил руками голову.