В Кремле в думном покое владычных палат лучи зарева прожгли чешую слюды в стрельчатых окнах, вонзившись в столешницу длинного дубового стола, укрытого багряным аксамитом. Там, где на материю упали солнечные пятна, ее пушистый ворс стал похож на каленые угли. Покой узкий. Бревенчатые стены расписаны изречениями из Евангелия, и путаются золотые буквы в листве и цветах, коих на Божьем свете нигде нельзя увидеть – они плод фантазии вдохновенного изографа. По обеим сторонам стола – широкие лавки. Придвинуто к столу кресло с высокой спинкой, увенчанной крестом. В покое сумрачно. Пахнет ладаном и нагаром масла из лампад перед образами в переднем углу. Выделяется среди них большая икона Ильи‑пророка, громовержца, подателя земле дождя, заступника и избавителя от пожара. Икона писана новгородским живописцем. Лик и тулово пророка по пояс на пламенно красном фоне. Писано красками на яичном белке без золота. Волевое лицо пророка решительно и холодно. Но, по слову Церкви, он милостив к тем, кто истово молит его о помощи от всего сердца. Живописец придал лицу и глазам резкое, пронзительное выражение. На столе оловянные свечники с толстыми восковыми свечами. В трех углах покоя дубовые кади с водой на случай пожара. Возле стен окованные медью сундуки с тяжелыми навесными замками, в которых хранятся «проклятые грамоты», написанные знатными боярами, призывающими на себя Божье проклятие, если не сдержат они того или иного обещания, данного князю, Церкви и друг другу. В кресле у стола сидит митрополит Алексий. В покое душно, а на плечах старца накидка из меха зимней белки, подбитая черным аксамитом. Перед сидящим раскрытое Евангелие в серебряном под позолотой окладе со вставками из драгоценных каменьев. Придвинут к нему свечник с горящей, сильно оплывшей свечой. Склонившись над книгой, митрополит, прищурившись, осторожно перелистывает страницы, пробегая по строчкам со стройными буквицами. Поля у страниц широкие и украшены узорами, будто кружевами. Переплетаются в узорах две краски: голубая и бледно‑алая. Евангелие – вклад в Чудов монастырь богатого московского купца, отдавшего в монастырь одного из сыновей. Митрополит доволен книгой. Знает, что для написания ее чернецу‑грамотею понадобилось девять месяцев усидчивого труда. Открылась в покое створа низкой, узкой двери. Вошел, пригнувшись, дородный монах, а митрополит, услышав его сопение, спросил, подняв голову: – Кого прислал Господь? Кажись, ты, Иосаф? – Гонец со свитком от тарусского епископа, – сообщил монах. – Подай. Митрополит протянул руку, в которую монах, поцеловав ее, вложил свиток с восковой печатью на шнурке. Старец, не взглянув на свиток, положил его на стол. – Еще что скажешь? – Скажу, что того молодца привезли, за коим, по твоей воле, конскую справу посылали. – Какого молодца? – Монастырского служку, людям ведомого Андрея из родительского рода Рублевых. – Где же привезенный? – спросил митрополит, откинувшись к спинке кресла. – В ожидальне. – Веди сюда. Выполняя приказание, монах с непривычной проворностью для своего дородного тела проскользнул в дверь, а через минуту вошел вновь. Следом за ним появился Андрей Рублев. Войдя в покой, Андрей тотчас опустился на колени и земно поклонился сидящему митрополиту. Старец оглядел склоненного в поклоне. На Андрее черный подрясник, широкий и не по росту длинный. – Встань! Митрополит остановил взгляд на Андрее, заметил, что в глазах юноши нет привычной робости, которая всегда появляется у людей любых званий при встрече с главой Православной церкви. Старец видел перед собой скромного молодца, серые глаза которого переполнены удивлением и любопытством. Прочертив в воздухе крест, митрополит благословил Андрея, но для поцелуя к руке не допустил, спокойно сказал: – Вели, отче Иосаф, принести образ Спаса. Монах, получив приказание, исчез из покоя и через миг уже протиснулся в дверь, держа в руках большой образ, завернутый в парчу. Положив его на стол, Иосаф удалился, кланяясь. Митрополит не торопясь развернул парчу, сказал Андрею: – Погляди. Андрей, перекрестившись, наклонился над иконой и, рассматривая ее, сокрушенно качал головой. – Чему дивишься? – спросил митрополит. – Дивлюсь, что опалилась краска на образе. Видать, близехонько к иконе лампаду приладили. – Опалилась, говоришь? – Истинно так. – Может, только прикоптилась? – Обожглась, да в таком месте, под самым оком. – Разумеешь, кем писана? – Из Царьграда образ. Не наше рукотворение. Андрей снова наклонился над иконой, а митрополит перенес к ней свечник с горящей свечой. – Снять бы надобно оклад. – Стало быть, коснешься хворого места на лике Спаса? Андрей от вопроса вздрогнул, смотря на старца, ответил: – От скорого слова уволь, святитель. Погляда мало, надобно время, чтобы распознать творение. – Вижу, боязно тебе? – Робость моя в эдаком деле не помеха, а польза. Чай, не ноне писана. – Византийская древность. – Чую. Андрей, низко склонившись над иконой, дотронулся рукой до пятна на лике. – Темно тута. Поутру дозволь вынести на волю, чтобы при солнышке поглядеть. Митрополит в знак согласия кивнул. Андрей завернул икону в парчу. – Решишь исправить мою докуку, краски любые дам, – сказал митрополит. – Со мной краски‑то. Наставник в обители, отец Паисий, будто в воду глядел, когда приказал всю живописную справу с собой прихватить. – Ну так что, осмелишься? – Дозволь подумать. Скорое слово даже в песне не к месту, а тут – святой образ Спасителя! – Может, послать тебе в помощь моих изографов? – Обойдусь. – Иной раз и в чужом совете зерно пользы. – Обойдусь. – Что ж, ступай! Андрей вышел из покоя. Митрополит, смотря на мерцающие перед образами лампады, размашисто перекрестился, спросил себя вслух: – Неужли не убоится? Иосаф, слыхал, как речь ведет? – Зело молод. – Разумей, что разум и у младенцев водится. Господню искру в нем узрел игумен Сергий. – Оно так. Только зело молод. – Затвердил. Поутру обрядите его в мирское. Не инок. Оболоките во все новое. А то глядеть чудно. – Как велишь, так и будет. Гневный огненный закат уже давно погас, а в сумраке покоя от огоньков лампад бликовали краски на иконах…