— Ни к чему, Маруся, не надо. Мы должны объясниться.
— Что-нибудь стряслось? — испугалась она.
— Да, само собою. Не могло не стрястись... рано или поздно... — Он помял пальцами виски. — Слухи о моих гостеваниях у тебя доползли до Димитрия. Он меня ругал, унижал, высмеивал... Обязал одуматься и порушить нашу с тобой любовь. А иначе отлучит от двора.
У жены Феофана подогнулись колени, и она беспомощно села на лавку. Слабо произнесла:
— Ты решил порвать?
По его лицу пробежала нервная судорога. Князь ответил:
— Вынужден, прости. Что прикажешь делать? Дмитрий — старший брат, значит, по уставу, мне заместо отца. А отцам прекословить — грех.
Тяжело дыша, женщина ответила:
— А меня оставлять одну-одинёшеньку — что, не грех? К мужу — не вернуться, без деньги в ларце, с малым Коленькой да ещё с будущим дитём!
Он опешил:
— Как — с дитём? Что ты мелешь-то?
— Да, с твоим дитём. Давеча глядела меня бабка-повитуха. На четвёртом месяце я.
— Ах ты, Боже мой! Вот ведь неприятность...
Маша побелела:
— Неприятность?! Ты считаешь наше с тобой дитё неприятностью? Дар Небес, Божий Промысел — тяготой, досадой? Образумься, княже! Как тебе не совестно? — и заплакала.
Повелитель Серпухова смешался вконец:
— Душенька, не надо... Я тебя не брошу. Верь мне, дорогая, не брошу...
Новгородка спросила, недоверчиво посмотрев на него мокрыми глазами:
— Правда, что ль? Всё оставишь по-старому? Несмотря на Дмитрия?
— Нет, пойми, всё оставить по-старому нам с тобой нельзя. Я тебя не брошу в том смысле, что продолжу помогать — и вниманием, и деньгами. Ты с ребятами не почуешь ни в чём нужды... Только видеться будем редко-редко. Разумеется, как друзья...
— Как друзья!.. — воскликнула она с огорчением. — Вот она, отплата за мою нежность и любовь! За мою порушенную семейную жизнь!..
Поиграв желваками, он поднялся:
— Разговор окончен. Больше ничего сулить не могу. Будь довольна и этим. — Резко повернулся и вышел.
А жена Дорифора продолжала сидеть ссутулившись, спрятав лицо в ладони, обливаясь слезами.
Под конец ноября 1381 года Маша родила девочку, окрещённую Катериной.
И примерно в это же время прибыли из Константинополя русские послы во главе с Кочевиным-Олешеньским. Следуя указу Донского, их встречал приставник Иван Драница. Задержал в Коломне, начал следствие: кто убил Митяя, как убил, что затем случилось, для чего составили липовую хартию, сколько денег взяли у генуэзцев и прочее. А затем в подробностях доложил прибывшему князю. Тот распорядился: трёх, виновных в смерти бывшего печатника, обезглавить, остальных подвергнуть более лёгким наказаниям — вплоть до лишения имений. А с «подложным» митрополитом Пименом разобрался сам — сбил с него митрополичий клобук и сорвал скрижали, обругал и едва не дал в зубы; в результате велел: выслать в Пухлому. Словом, власть Киприана в Москве упрочилась.
Как-то на обеде у Дмитрия Ивановича он сказал:
— Не изволишь ли простить богомаза Феофана, что скрывается от твоей немилости в Нижнем? Наш-то грек Игнатий отдал Богу душу, и придётся сызнова налаживать росписи церквей.
Победитель Мамая недовольно поморщился:
— Нешто без него налаживать некому?
— Нет, середнячков сыскать можно. Но такого, как Феофан, больше не найти. Он велик, превосходит всех, вместе взятых.
— Ой, уж будто! — На лице у властителя оставалось выражение неприязни. — А зачем якшался с Ванькой Вельяминовым? Принимал у себя в палатах?
— Чужестранец, ни бельмеса не смыслящий в русской жизни. Что с него возьмёшь?
— Ты вот тоже болгарин, а давно как наш.
— Потому что у каждого своё предназначение. Нам с людьми управляться, а его дело — рисовать.
Но упрямый Донской не хотел идти на уступки. Вяло произнёс:
— Нет, не время ещё. Я его простил по-христиански, но и видеть при дворе не желаю. Как-нибудь потом...
Надо сказать, что Дмитрий всё ещё не полностью доверял самому Киприану, продолжая считать его ставленником Литвы. И встречал инициативы нового митрополита придирчиво, с подозрением. Оба относились друг к другу ровно, но особой симпатии и дружбы не было никакой. (Киприан тоже не забыл, как Донской два года назад продержал его несколько суток в подвале). Словом, вопрос о Греке оставался пока в подвешенном состоянии. Дорифор смог вернуться в Москву только много лет спустя...