— Замолчи, негодная! Вечно ты смеёшься над моими словами. Я схожу с ума и сама не знаю, чего хотеть. Камень на душе, и не видно никакого просвета.
— Ну, так я вам его открою.
— Что?
— Просвет. Да и камушек с души скину.
— Ты о чём? Снова издеваешься?
— Нет, нисколько. — Наклонившись, сказала шёпотом: — Тот, о ком вы думаете всё время, очень, очень близко.
— Не пойму...
Но Анжела подняла указательный палец кверху, помотала им вправо-влево, затем приложила его к губам. Обмакнув ложку в красный соус, начертала на серебряном блюде букву «F».
Вскрикнув, госпожа ди Варацце пробормотала:
— Неужели?!
А служанка нарочито бесстрастным тоном громко заговорила:
— Дон Эурофео, русский путешественник — помните его? — пригласил к себе в Новый город, что на севере Руси, из Константинополя некоего художника... Познакомил его с доном Лукиано. И синьор консул заказал ему расписать свою спальню. Чем художник теперь и занят.
— Рядом? Во дворце?!
— Ну, конечно.
Слёзы потекли из глаз у Летиции. Страстно сжав ладони, женщина зашевелила губами:
— О, святая Мадонна! Ты меня услышала. Я теперь спасена, спасена. — Посмотрев на подручную с воодушевлением, в полный голос произнесла: — Мне необходимо встретиться с ди Варацце. И сказать ему, что намерение накладывать на себя руки у меня пропало. Я раскаялась в своём поведении и прошу у супруга прощения.
Покивав, Анжела ответила:
— Доведу слова вашей светлости до ушей падре Бонифация. Он их передаст дону Лукиано.
— Да, святой отец добр ко мне. Не откажется помочь, я уверена.
Через день действительно Монтенегро появился в донжоне собственной персоной. Озабоченно проследовал в комнату жены и остановился, будто чёрная скала, на пороге. Та вскочила с матраса, что раскатан был на дощатом полу, и, почтительно опустив глаза, поклонилась. Муж спросил:
— Вы желали видеть меня? Больше не буяните?
Дочка Гаттилузи вздохнула:
— Заточение повлияло на мою душу. Осознала ошибку и хочу принести заверения: ничего плохого делать я с собой не намерена.
— И готовы поклясться в этом на кресте падре Бонифация?
— Без каких-либо колебаний.
— И согласны стать полноценной супругой? Не отказываться больше от брачного ложа?
— Я всецело ваша. Эту ночь мы проведём совместно.
— К сожалению, сейчас у меня в опочивальне находиться нельзя — пахнет красками. Там работает художник из Константинополя — он у нас проездом, — и рисует на стене прелестную фреску. Но как только закончит, я туда вселюсь. И надеюсь, что не один.
— Где же ваша светлость теперь ночует?
— На диване у себя в кабинете.
— О, как неудобно! Вы могли бы устроиться на моей половине...
— С удовольствием приму это приглашение. — Ди Варацце смягчился. — Вы и в самом деле, мадонна, сильно изменились. Кротость и покорность, глаз не смеете на меня поднять... Вроде бы другой человек!
— Так оно и есть: я переродилась. Больше нет печали и скорби, будущее видится мне в радужных тонах. Предвкушением близкого счастья наполняется сердце.
— Господи, помилуй!
— Вам сие не нравится?
— Нет, я потрясён. Этих слов я тщетно ожидал много лет назад, после нашей свадьбы. Неужели свершилось? Надо было раньше посадить вас в узилище, чтобы вы прозрели.
Мягко улыбнувшись, итальянка ответила:
— Лучше поздно, чем никогда.
Консул обратился к охране:
— Её светлость свободна. Кликните Анжелу — пусть поможет ей перейти во дворец.
День спустя к Феофану, направлявшемуся в покои Монтенегро, подбежала служанка и сказала быстро:
— В два часа пополудни. На скамейке сада. Будут ожидать. — И мгновенно скрылась.
Грек стоял взволнованный, потрясённый. Подошедший Роман спросил:
— Что-нибудь случилось, учитель?
Мастер проворчал:
— Ничего, ничего, всё идёт как надо... Ты сегодня будешь сам писать свой закат.
— Доверяете?
— Ну, ещё бы. И к тому же мне придётся отлучиться на время.
Молодой человек сопоставил факты, догадался и произнёс:
— Потружусь на совесть за нас двоих. — А коробочка по-прежнему лежала у него дома в сундуке, пустить её в дело он пока не решался.
В полдень, как обычно, поварёнок с кухни притащил художникам трапезу в корзинке — молоко, два куска телятины, несколько гроздей винограда и пирог с сыром. Дорифор ел рассеянно, а на реплики подмастерья часто отвечал невпопад. Больше не работал и смотрел, как помощник кладёт мазки. А потом и вовсе поднялся: