— Как Роман?
— Спит без задних ног.
— Это хорошо. Значит, поправляется.
Фреска в самом деле близилась к своему завершению. Феофан прописывал последних животных, а подручный дорисовывал фон, землю и траву. Сразу пополудни дверь открылась, и вошла Летиция вместе с детьми. Старшей дочке, Томмазе, в скором времени исполнялось четырнадцать. Невысокого роста, полноватая, девочка во многом напоминала мать, но, пожалуй, ей не хватало той изысканности и лёгкости, что всегда отличали наследницу Гаттилузи; крупные черты Пьеро Барди, к сожалению, повлияли на её внешность не лучшим образом. Но зато мальчик был прелестен. Тёмно-русый, кудрявый, как ангелочек, с карими пронзительными глазами и здоровым цветом лица. А его нежным пальцам, не по-детски длинным и тонким, мог бы позавидовать каждый музыкант.
Женщина сказала:
— Здравствуйте, мессир. С разрешения мужа, мы пришли посмотреть на вашу работу. О, какое чудо! Вы изобразили Эдемский сад столь искусно, словно побывали в нём сами.
У Томмазы вырвалось:
— Ой, какие птички! Козочки, барашки! Мне так нравится!
А синьора ди Варацце обратилась к сыну:
— Ну, Григорио, отвечай — что это за люди здесь нарисованы?
— Эти, посредине?
— Да.
— Голые?
— Обнажённые.
— Я не знаю.
— Господи, ну как же? Кто был изгнан из рая на землю за грехи?
— Ева и Адам.
— Ну, так вот.
— Эти голые синьоры — Ева и Адам?
— Разумеется.
— А чего они без одежды? В баню собрались?
Дочка захихикала, а родительница ответила:
— Нет, они в раю были столь невинны, что не сознавали своей наготы, никого не стесняясь, в том числе и друг друга. Но, вкусив от Древа Познания, сразу же прозрели и прикрыли плоть. Что мы вынуждены до сих пор делать.
— Почему? — спросил мальчуган.
— Так как и на нас — первородный грех.
— Значит, все мы грешны?
— К сожалению.
— И не попадём в рай?
— Нет, Иисус Христос, претерпев муки на кресте, искупил провинность Евы и Адама. Сделал наши души бессмертными. И поэтому христиане называют Его Спасителем.
Тут вмешалась девочка и сказала:
— Но окажется в раю только тот, кто не станет грешить в дальнейшем. Видишь змия на ветке? Он и ныне продолжает всех толкать на различные гадости.
— Фу, какой противный!
Дорифор заметил:
— Предложил изобразить его на картине мой подручный — Симеон по прозвищу Чёрный. Как напоминание о том, что победа добра над злом ещё не свершилась.
Подмастерье, покраснев, поклонился.
— Вы прекрасно поработали, господа, — оценила Летиция. — Я, пожалуй, попрошу мужа поменяться спальнями. Он человек суровый, и ему не до подобных «ше-д’овров». А моей душе радостно становится от соприкосновения с подлинным искусством.
Софиан тоже поклонился:
— Я польщён, сударыня. Почитаю за счастье вам служить.
Женщина опять повернулась к сыну:
— А тебе, Григорио, нравится панно?
— Очень нравится.
— Ну, тогда пойди, поблагодари синьора художника. Протяни ему руку и пожми. Думаю, он обрадуется.
Мальчик повиновался. Посмотрел на отца без малейшей опаски, даже с любопытством. Феофан при виде себя самого, только маленького, полного энергии и надежд на долгую, счастливую жизнь, так расчувствовался, что едва не заплакал. Слушал слова ребёнка:
— Можно мне пожать вашу руку? И сказать спасибо за картину?
— Можно, дорогой. Буду только рад.
Детская ладошка утонула в его ладони — нежная, прохладная. Снова их глаза задержались друг на друге. Вроде что-то поняли, не известное раньше. Неожиданно парнишка дёрнул руку, отступил, смутился. Обернулся к матери:
— Хватит! Надоело! Я хочу на воздух!